– Послушай-ка, – сказал он ей однажды. – Я вижу, ты пытаешься подцепить меня на крючок, но это напрасный труд…

– На что вы намекаете, дон Эметерио?

– Допустим даже, что и не напрасный. Но потом я уеду и… будь здорова, Росита!

– Я? Это вы будьте здоровы…

– Ладно, пусть я, но только не надо глупостей…

Бедняга Эметерио! Росита пришивала пуговицы, которые у него отрывались, по этой причине он и не препятствовал им отрываться. Росита обычно поправляла ему галстук, приговаривая: «А ну-ка подойдите сюда, дон Эметерио; какой вы дикарь!.. Подойдите, я поправлю вам галстук…» По субботам Росита забирала его грязное белье, кроме некоторых предметов туалета, которые он припрятывал и самолично относил к прачке, а когда ему приходилось по причине простуды ложиться пораньше, Росита подавала ему в постель горячий пунш. Чтобы не остаться в долгу, он решил как-нибудь в субботу пригласить ее в театр на что-нибудь занимательное. И в день поминовения усопших повел ее на «Дона Хуана Тенорио».[19] «А почему, дон Эметерио, такое представляют в день поминовения?» – «Из-за Командора, надо полагать…» – «Но этот Дон Хуан, по-моему, просто дурачок какой-то».

И все-таки Эметерио-скопидом стойко держался.

– По-моему, – говорила донья Томаса дочери, – у твоего дурачка есть кто-то на стороне…

– Да кто у него может быть, маменька, кто у него может быть? Женщина у него? Я бы ее учуяла…

– Ну а если эта его полюбовница не душится?…

– Я бы ее учуяла и без духов…

– А вдруг у него невеста?

– Невеста, у него? Это уж совсем невероятно.

– А в чем же тогда дело?

– Его не тянет жениться, маменька, не тянет. У него другое на уме…

– Ну, раз так, доченька, то мы напрасно стараемся; нечего даром время терять, займись Мартинесом, хотя он вряд ли тебе пара. А скажи, какие такие книжицы он принес тебе почитать?…

– Ничего стоящего, маменька, разные пустые книжонки, что сочиняют его друзья-приятели.

– Смотри, как бы он сам не вздумал писаниной заняться да и не вывел бы нас с тобой в каком-нибудь романе…

– А чем вам плохо будет, маменька?

– Чем плохо? Мне? Еще недоставало, чтобы меня в книгу вставили.

В конце концов Эметерио, хорошенько обсудив и обдумав все с Селедонио, решил бежать от искушения. Он воспользовался летним отпуском и уехал на приморский курорт, дабы поднакопить там здоровья, а потом, вернувшись в Мадрид и заняв свое место в банке, перетащить свой сундук в другие меблированные комнаты с пансионом. Ибо, отправляясь на летний отдых, он оставил свой сундук, свой старый сундук, у доньи Томасы, как бы в виде залога, и уехал с одним чемоданчиком. Возвратившись, он не осмелился зайти попрощаться с Роситой и на выручку сундука послал человека с письмом.

Но чего ему это стоило! Воспоминания о Росите стали кошмаром его ночей. Только теперь он понял, как глубоко запала она ему в душу, теперь, когда в ночной темноте его преследовали ее пламенные взоры. «Пламенные, – размышлял он, – от «пламя»! Они мечут пламя, обжигают, как пламя, а еще это «лам» напоминает о перуанской нежности, как у ламы… Правильно ли я поступил, что сбежал? Чем плоха была Росита? Почему я ее испугался? Одинокий вол… но мне кажется, что нет ничего хуже для здоровья, чем самому себя облизывать».

– Я плохо сплю, а когда засыпаю, вижу дурные сны, – жаловался он Селедонио, – мне чего-то недостает, я задыхаюсь…

– Тебе недостает искушения, Эметерио, тебе не с чем бороться.

– Я только и делаю, что мечтаю о Росите, она стала моим кошмаром.

– В самом деле кошмаром? Неужели кошмаром?

– И особенно часто мне вспоминаются ее взоры, взмахи ее ресниц…