Так что важно то, какие отношения у человека со священником. Иногда можно и подискутировать, иногда это будут только лишние нервы. Но в любом случае, я считаю полезным, если в Церкви будет дискуссионная атмосфера. У нас нет единого предписания, чему следовать в каждой ситуации: ветхозаветные, новозаветные, канонические, святоотеческие предписания очень разнообразны и нередко противоречат друг другу. Поэтому нужна сложнейшая система богословской мысли. Важно, чтобы в Церкви эти вещи обсуждались: и в семинарских спальнях, и в приходских чайных, и на Интернет форумах.

— Что отвечать тем, кто считает православие «несовременным»?

— С такими людьми я совершенно согласен! Православие совершенно не современно — и слава Богу. Современен — «Макдональдс». А я предпочитаю быть современником Андрея Рублева, нежели Филиппа Киркорова. У Марины Цветаевой была замечательная фраза: «У меня есть право не быть собственным современником». Православие своим подчеркнутым консерватизмом дает человеку возможность реализовать это фундаментальное право.

— Значит, христиане обречены на самопревознесение надо всеми инаковерующими?

— Христианин как раз и должен понимать, сколько необычности в его вере. Если это религия откровения, то это означает, что христианство сообщает нечто, что человек сам придумать не мог. А отсюда следует, что нельзя осуждать тех людей, которые не согласились с тобой, не узнали в Библии откровения. Это не означает, что они «бесноватые», или какие-то сатанисты… Чаще всего — они просто люди. И у них не было твоего опыта встреченности. Не было призванности. Опыта благодати. Поэтому, максимум, какое чувство ты можешь себе позволить по отношению к ним — это чувство… Чувство человека, который выиграл в лотерею, по отношению к своим менее фартовым соседям. Он же не говорит: «Вы дураки, не угадали нужной цифры в спортлото…». Нет же такого. Ему может быть даже немного неловко, что работали и жили в общем все одинаково, а вот удача пришла именно к нему… Мне кажется, таким должно быть отношение христианина к инаковерующим людям.

— Но тогда зачем проповедь «язычникам»?

— Есть прекрасные слова Марины Цветаевой: «Правота ищет помоста: всё сказать! Пусть хоть с костра!». Религиозный человек начинает говорить, проповедовать не потому, что он с кем-то захотел поспорить, а потому что его душу опаляет сознание… Не «правоты», нет. Это было бы слишком по-«партийному»… Чувство влюбленности в ту истину, которая ему открылась. И желание подарить ее другим людям. Так что миссия — это внутренняя потребность христианина, а не приказ Патриархии.

— Но разве другие религиозные пути менее духовны и интересны?

— Эта тема уже слишком серьезна. В рамки интервью втискивать ее не стоит. Но вкратце мой ответ на Ваше недоумение будет таким — а Вы попробуйте слово «духовность» произнести во множественном числе. Получится?

— За тысячу лет у церкви накопился огромный опыт по спасению душ. Может ли он быть использован для улучшения жизни всего общества?

— Нет. Христианство работает с человеком на уровне отдельной души. Нельзя построить христианское общество из нехристиан. Это напрасная надежда. Все наши советы — для членов церкви.

— Но все же «душа по природе христианка»…

— Да точно ли это так? Я с каждым годом все менее согласен с этим утверждением Тертуллиана. Я понимаю его оптимизм: это был III век, когда появилась возможность выйти на вселенскую проповедь. И Тертуллиану казалось, что если Империя снимет с людей полицейские наручники, даст людям свободу совести и дискуссий — то мир не сможет не полюбить Христа. А мы сейчас видим: наручники сняли, свободу дали — и лишь немногие вчитались в Евангелие… Так может, все-таки, в нынешнем состоянии, душа — по природе язычница? Под нынешним состоянием я имею в виду не постсоветское, а пост-адамово. Это не о культуре и политике, а об антропологии. Если предложить выбор: церковный журнал или учебник черно-белой магии, — что выберет обычный прохожий?

— Чем бы вы объяснили удивительную приживаемость у нас всего чужого, в том числе и того, что касается религии и веры?