Введение в Ветхий Завет
В исторических книгах ВЗ нам приходится постоянно сталкиваться с описанием жестоких сцен обмана, насилия и массовых убийств, совершенных израильтянами по отношению к захваченным городам и весям, а также вождями народа по отношению к провинившимся подчиненным. Так поступали и Давид, и Иисус Навин, которые, предавая город «заклятию», не оставляли в живых и младенца. В свое время сам Моисей в пустыне запросто мог повелеть вырезать за отступление в язычество треть собственного народа. При этом Библия вовсе не намерена скрывать столь неприглядные факты, но она их описывает не как грех или заблуждение, а как прямое исполнение Божественных указаний! Был даже случай, когда ??? решил пощадить город, за что был наказан Богом. Вполне прогнозируемой является и реакция атеистов на эти описания. Но и христианина эти сцены смущают и отвратительны для него, они совершенно не соответствуют христианскому представлению о Боге. Если эту проблему правильно не разрешить, то возможны три крайности. Первая характерна для древних еретиков и иногда возобновляется в наше время: «в ВЗ действует другой бог, злой, в отличие от НЗ, где уже настоящий Бог». «Маркион из Понта … бесстыдным образом богохульствовал, говоря, что проповеданный законом и пророками Бог есть виновник зла, ищет войны, непостоянен в своем намерении и даже противоречит Себе… Они пользуются именем Иисуса Христа как приманкою… и… губят многих, коварно распространяя свое учение под прикрытием доброго имени, и подавая под сладостью и красотою имени горький и злой яд змия, первого виновника отпадения» (св. Ириней Лионский). Иногда к этому примешивается антисемитский аспект: «это их, еврейский бог, не наш». Другую крайность, характерную для сектантов жесткого типа, напр., «Свидетелей Иеговы», а также для всех сторонников некритичного принятия каждого слова Библии, можно кратко выразить следующей формулой: «раз Бог сказал, значит, тогда так было надо». А сторонники третьего объяснения, как, например, Щедровицкий, говорят о том, что мы всё неверно понимаем, что никаких жестокостей на самом деле не было, дело лишь в неточном переводе. Так, Давид не ставил завоеванных жителей «под мечи», а «приставлял к мечам», т. е. использовал для работ по затачиванию (!). Так поступают авторы, признающие безусловную ценность ВЗ наряду с Евангелием.
Однако на самом деле Бог всегда и вовеки Один и Тот же, меняется лишь человек и степень постижения им откровения Бога о Себе Самом и Своей воле. Библия есть книга встречи Бога и человека, но и история есть, как было сказано, место этой встречи. И вот безгрешный и неизменный Бог встречается с падшим и упорствующим в своем падении человечеством… Логика ВЗ во многом отличается от евангельской, но как бы ни была построена линия повествования, надо иметь в виду, что жестокость не была изобретением Бога; она, со времен Каина и Ламеха, — естественная спутница человеческой жизни. Младенцы вырезались из того соображения, чтобы они не смогли вырасти и отомстить. Войны и насилие были привычными способами выяснения человеческих отношений, это уже христианин, знающий новое о Боге, прозревает весь ужас падшести древнего мира, как языческого, так и ВЗ-ного. И воля Божия состояла не в том, чтобы проливать кровь, а чтобы в мире, где льются потоки крови, одна из линий человеческой истории привела бы в итоге к исполнению Божественного плана спасения. Богу нужно не то, чтобы место хананеян заняли израильтяне, а то, чтобы безбожные племена уступили историческую арену племени, организовавшему жизнь как служение единому Творцу. (В связи с этим вспоминается, как Г. Честертон описывает войну Рима с Карфагеном: Рим был не лучше и не добрее Карфагена, но Промысел заключался в том, что языческая культура победила культуру сатанинскую (в Карфагене в жертву приносились младенцы) — книга «Вечный человек»). К сердцам людей, к Своему воплощению Бог пробивался через стену ненависти и бесчувственности. Не стоит забывать и того факта, что Бог не благословил Давиду строить в Иерусалиме храм именно по причине большого количества пролитой им крови.
С этой темой тесно связано понятие о ВЗ-ной святости. Такие персонажи ВЗ, как Иисус Навин, Давид, Соломон и др. названы праведными и святыми, и это понятие вроде бы входит в противоречие с конкретными фактами, которые описаны в исторических книгах. Но здесь всё не так просто. Если мы будем рассматривать понятие святости как некую совокупность христианских добродетелей, то, безусловно, герои ВЗ-ного повествования ее не являли. Иисус Навин не похож на страстотерпца Бориса, а Давид на преп. Серафима Саровского. Но Православие знает понятие святости как постепенного движения к Богу, освящения Его духовным светом. «Весьма неблагородно и низко думать, что оскорбительно будет для подвижника напоминать о непохвальных делах его. В таком случае и великий Павел не заслуживал бы нашей похвалы, и мытарь Матфей принадлежал бы к людям самым порочным… Но Павел для того упоминает о прежних своих гонениях и о том, как изменился предмет его ревности, чтобы сравнением того и другого прославить больше Благодетеля» (свт. Григорий Богослов). Т. е. в одном из ракурсов святость можно определить как возрастание относительно прежнего образа жизни, или выделение в некой добродетели на фоне общего порядка вещей. В таком случае мы смело можем назвать царя Давида святым. Он мог быть жесток к завоеванным городам, как все правители того времени; но как необычно он поступал со своим врагом и преследователем Саулом: он великодушно прощал его и, боясь Бога, благоговейно относился к факту его помазанности на царство. Давид страшно согрешил, когда, имея немало жен и наложниц, воспылал страстью к Вирсавии — жене своего верного военачальника Урии и послал его на верную смерть, чтобы ею овладеть (обычное дело для власть имущих). Но вот к нему приходит пророк Нафан и рассказывает притчу о бедняке, имевшем одну овечку, и его соседе богаче, имевшем множество скота, и заклавшем для своего гостя овечку бедняка. (см 1 Цар., 12 гл). «Такой человек достоин смерти, за то, что не имел сострадания! — восклицает Давид». «Ты — этот человек, — смело говорит Нафан, — так ты отблагодарил Бога за спасение». Давид не гневается, не велит казнить пророка, как гораздо позже это сделает с Иоанном младший Ирод, а смиренно признает свой грех и выслушивает от пророка грядущее наказание. И Давид свят именно этой своей способностью помнить о Боге и раскаиваться. Псалмы, написанные Давидом, также свидетельствуют о его благочестии, молитвенности и вдохновенном даре славословить Творца. Итак, святость ВЗ-ных персонажей есть понятие относительное.
Но есть и иное обстоятельство. В ВЗ термин «святость» вообще употребляется в ином, непривычном для нас значении. Прежде всего, согласно иудейскому пониманию, свят Сам Бог. «Свят, свят, свят Господь Саваоф», — восклицают ангелы в видении пророка Исайи, и им вторит Псалмопевец: «Ты, Святый, живешь среди славословий Израиля». (?) Святость здесь означает вовсе не праведность, а выделенность или инаковость. Бог «свят» — это значит, что Его истинное бытие вне мира, а когда Он входит в жизнь мира, то непричастен тьме и злу этого мира. И потому свят человек, принадлежащий Богу. Навин, Давид, Илья и др. святы тем, что Богом «взяты в удел», в большей или меньшей степени способствуют действию Его замысла. Свята и скиния Завета, и ковчег, и Моисеев Закон, и определенные на храмовое служение первенцы, и жертвенные животные, посвященные Ягвэ. Ягвэ свят — это аксиома. И только в этом контексте Библия говорит о «святости» израильского народа или его «избранности».
5.3. «Богоизбранность» Израиля.
К сожалению, сегодня понятие «богоизбранности» еврейского народа, как и близкая ему по смыслу «богоносность» народа русского, как сторонниками, так и противниками понимается совершенно неверно. Избранность Богом еврейского народа никогда не мыслилась в ВЗ-ном иудаизме как теория национального превосходства. Любые попытки такой трактовки немедленно разоблачались библейскими пророками. Напомнив народу о его избранности, авторы книг ВЗ тут же начинают обличать его во всех грехах, и более всего в отступничестве от Бога, что должно привести к краху Израиля. «Избранность» — есть тяжелое ярмо уникальной задачи, для которой Ягвэ создал евреев. Израиль — «экспериментальная лаборатория» Бога. (Диак. А. Кураев замечательно корректирует термин: не «богоизбранность», а «богосозданность»). Задача эта не была открыта Израилю сразу. Сначала Аврааму было обещано бесчисленное потомство, в котором благословятся все земные племена. Затем Моисею было повелено вывести евреев в землю, изобилующую «молоком и медом». Во времена пророков говорили о «дне Господнем», когда Ягвэ навсегда воцарится на земле. И только НЗ-ные события открыли окончательный смысл исторического избранничества Израиля: в нем должны подготовиться условия для воплощения Бога. Израиль почти до последних вв. до Р. Х. и не предполагал, что он станет местом Распятия и Воскресения; семенем Церкви, спасающей весь мир. В несколько другом аспекте можно сказать иначе: с точки зрения НЗ смыслом всей истории Израиля явилось появление в нем Марии, оказавшейся единственной девушкой на свете, достойной стать матерью Спасителя… «Преходит наконец долгая ночь страха и ожидания всемирного — и утренний свет проникает во мрак Ветхозаветного Святилища, отверстого не столько к ежедневному, сколько в вечному Востоку. Небесная манна иссыпается от стамны, ее сокрывавшей…» (свт. Филарет Московский). И потому эту богоизбранность, эту «взятость в удел» Библия возвещает не как достоинство или тщеславное самосознание, а как высочайшую ответственность, которую Израилю надлежит понести, причем кому больше дано — в смысле откровения о Боге — с того больше и спросится. Но в итоге истинных и избранных израильтян оказывается совсем мало. И в свое время пророки скажут, что от «святого» народа сохранится лишь остаток, а Иоанн Креститель напомнит, что Бог и из камней может сотворить детей Аврааму.
Духовные уроки, которые усваивал Израиль из своей истории, нам еще предстоит рассмотреть в разделе пророческих книг. Но важно и то, что духовное осмысление войн и бедствий, осады и пленения, самодовольного нечувствия или, напротив, смиренного принятия пророческих обличений, языческого отпадения и чудес, происходивших после искреннего покаяния и обращения к Ягвэ, имеет огромное значение для личного опыта христианской веры, и потому исторические книги оказываются не менее важными для спасения, чем вся остальная Библия.
Тема 6. УЧИТЕЛЬНЫЕ КНИГИ.
Так было принято называть сравнительно небольшую, но глубокомысленную по содержанию группу книг ВЗ: учительные, т. е. поучительные книги. К ним относят книги Иова, Экклесиаста, Притч Соломоновых, Песни Песней, Псалтири и др. Оригинальное название этих книг несколько иное — «книги мудрых Израиля», «хокмические» книги («хокма» по-евр. мудрость). Они написаны во второй половине дохристианской истории Израиля и обращены к зрелому духовному сознанию благочестивого иудея, не столько нуждающегося в прививании первейших заповедей, сколько пытающегося осмыслить всю совокупность сложных взаимоотношений между Богом, человеком и вселенной. Авторы давно уже впитали в себя аксиомы синайского десятисловия, и думают о другом: что дальше? Сказано: «уклонись от зла и сотвори благо».(?) Закон учил первому. Но нельзя регламентировать «сотворение блага» — здесь нужны мудрое наставление, доверие к старшему, взаимное терпение. Книги эти, исполненные Богооткровенной мудрости, весьма популярны и среди далеких от веры людей, но вырванные из общего замысла Библии, они часто истолковываются совершенно неверно. И тогда Иов оказывается проповедью атеизма, Экклесиаст — манифестом скептицизма, а Песнь Песней — эротикой, по недосмотру цензуры попавшими в канон Писания. Однако почти каждая из «книг мудрых» имеет свой секрет, который мы попытаемся раскрыть.
6.1 Экклезиаст.
Изучение учительных книг начнем с самой известной из них — книги Экклезиаста. Это слово переводится с греческого как проповедник, учитель в «экклесии» — собрании верующих (синонимы — «синагога», «церковь»). Как заявлено в начале книги, сей проповедник — «сын Давида и царь в Иерусалиме», т. е. Соломон. Автор этой книги III в. до Р. Х. в соответствии с древним принципом авторства возвещает истины от имени царя Соломона и делает это не случайно, ибо в свое время Соломон прославился как мудрейший царь и в памяти потомков остался эталоном мудрости. Историческая хроника Израиля приводит замечательную молитву Соломона при начале его царствования: «Явился Господь Соломону во сне ночью, и сказал Бог: проси, что дать тебе. И сказал Соломон: Ты сделал рабу Твоему Давиду, отцу моему, великую милость; и за то, что он ходил … с искренним сердцем пред Тобою, Ты сохранил ему эту великую милость, и даровал ему сына, который сидел бы на престоле его … но я отрок малый, и не знаю ни моего выхода, ни входа. И раб Твой — среди народа Твоего (многочисленного), который избрал Ты … Даруй же рабу Твоему сердце разумное, чтобы судить народ Твой и различать, что добро и что зло … И сказал ему Бог: за то, что ты просил этого и не просил себе богатства, ни просил себе души врагов твоих, но просил себе разума, чтоб уметь судить, … вот, Я даю тебе сердце мудрое и разумное, так что подобного тебе не было прежде … и после … не восстанет подобный тебе. И то, чего ты не просил, Я даю тебе, и богатство, и славу … продолжу дни твои» (3 Цар. 3, 5-14).
Писание и Предание ВЗ сохранило множество свидетельств мудрых решений и поступков Соломона, и в той же 3 Цар. 3 приводится знаменитый рассказ о том, как Соломон повелел рассудить двух женщин, у одной из которых умер новорожденный младенец, и она тайно поменяла его на ребенка другой. Соломон повелел разрубить живого младенца пополам, и тогда одна женщина сказала: «пусть не будет ни мне, ни тебе», а другая — «отдайте ей, лишь бы он жил», и Соломон рассудил, что последняя и есть настоящая мать. Соломон во многих случаях показал себя мудрым правителем, и не стоит удивляться тому, что не только Экклезиаст, но и Притчи, и Премудрость Соломона, и Песнь Песней написаны от его имени — они созданы в духе мудрости Соломона, которая не есть его природное качество, а дар Божий, полученный в результате таинственной Встречи …
В книге Экклезиаста мы находим множество высказываний, ставших крылатыми, но лейтмотивом книги звучит знаменитое «всё суета сует и нет ничего нового под солнцем»: «Что пользы человеку от всех трудов его … Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки … Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь … Что было, то и будет: и что делалось, то и будет делаться … Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, это новое»; Но это было уже в веках … Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после … Всему своё время … время рождаться, и время умирать; … время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру…» (1, 3-11; 3, 1-8). Итак, автор справедливо усматривает в явлениях природы и истории круговорот, который вполне привычен любому творению, но неприемлем для человека, который это постоянное чередование фаз умирания и оживления, разрушения и созидания соотносит с внутренней потребностью осмысления своей жизни и выносит всему этому печальный приговор: всё суета, всё зря. С самых первых стихов ставя перед нами философскую проблему смысла жизни как качественно иной, последней цели, Экклезиаст показывает, что взятая сама по себе наша земная жизнь в итоге оказывается бессмысленной. «Первая добродетель, и даже все добродетели, — скажет много столетий спустя свт. Иоанн Златоуст, — состоят в том, чтобы быть странником и пришельцем в этом мире и не иметь ничего общего со здешними вещами, но быть в таком отношении к ним, как к чуждым для нас».
Далее, автор усиливает впечатление о суетности и бессмысленности нашей жизни рассуждением о смерти. Кто, собственно, может доказать, что человек бессмертен? Ведь люди «сами по себе животные … участь сынов человеческих и участь животных — … одна; как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом … всё произошло из праха и всё возвратится в прах. Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх?» (3, 18-21). И в связи с разговором о смерти, которая равняет всех: человека и скота, царя и нищего, мудрого и глупого (см. 2, 12-17), праведного и нечестивого (9, 1-6), Экклезиаст переходит к другой проблеме — несправедливости жизни. Если жизнь прекращается смертью, то сомнительным оказывается в итоге любое стремление человека, а плодами его доброй и созидательной деятельности в лучшем случае воспользуются другие (чужие) люди или никто не воспользуется. И потому суетен труд, мучительны постоянные заботы о насущном хлебе, суетны богатство и честолюбие, суетно познание мира, напрасны победы, случайны удачи; безрадостны даже наслаждения (см 2, 1-11, 18-23; 4, 8; 6, 1-12; 9, 11-12).