«После сего отошел я в страны Сирии и Киликии» (Потом же приидох в страны Сирския и Киликийския) (ст. 21), — после свидания с Петром. Снова начинает он слово проповеди и предлежащий подвиг, не касаясь иудеев, как потому, что был послан к язычникам, так и потому, что не хотел строить на чужом основании. Вот почему он не встречался, даже и случайно, с другими апостолами; это ясно видно и из дальнейших слов.

«Церквам Христовым в Иудее лично я не был известен, — говорит он, — а только слышали они, что гнавший их некогда ныне благовествует веру, которую прежде истреблял» (Бех же не знаем лицем Церквам Иудейским. Точию же слышаще бяху, яко гоняй нас иногда, ныне благовествует веру, юже иногда разрушаше) (ст. 22, 23). Что может быть скромнее такой души? В самом деле, все, что служило к его обвинению, как, напр., то, что он гнал Церковь и опустошал ее, он изложил с особенною силою и подробностью, обнаруживая таким образом свою прежнюю жизнь; а то, что могло выставить его с светлой стороны, обходит (молчанием). И имея возможность, если бы захотел, пересказать все свои подвиги, он не говорит ни об одном из них, но, перешедши одним словом неизмеримое море и сказав: «отошел я в страны Сирии и Киликии» (приидох в страны Сирския и Киликийския), и: «слышали они, что гнавший их некогда ныне благовествует веру, которую прежде истреблял» (слышаще бяху, яко гоняй нас иногда, ныне благовествует веру, юже иногда разрушаше), ничего более не прибавил. Что же он хотел сказать словами: «Церквам… в Иудее лично я не был известен» (не знаем бех церквам Иудейским)? (Хотел), чтобы ты знал, что он так далек был от того, чтобы проповедовать им обрезание, что даже и в лицо не был известен им.

«… И прославляли за меня Бога» (и славяху о мне Бога) (ст. 24). Заметь и здесь правило его смирения, и с какою строгостью он выполняет его. Он не сказал: «дивились мне, хвалили меня, изумлялись мне», но показал, что все это было делом благодати. «И прославили, — говорит он, — за меня Бога».

Глава 2

«Потом, через четырнадцать лет, опять ходил я в Иерусалим с Варнавою, взяв с собою и Тита. Ходил же по откровению» (ст. 1, 2).

Чем ложные апостолы отличаются от истинных. — Почему Павел обрезал Тимофея. — Благоразумие Павла. — О состязании между Павлом и Петром. — Против христиан, соблюдающих ветхий закон.

Причиною первого восхождения в Иерусалим служил, по его словам, Петр и свидание с ним, а причиною второго — откровение Духа.

«И предложил там, и особо знаменитейшим, благовествование, проповедуемое мною язычникам, не напрасно ли я подвизаюсь или подвизался» (И предложих им благовествование, еже проповедую во языцех, наедине же мнимым, да не како вотще теку, или текох) (ст. 2).

Впрочем, хотя это и непонятнее первого, как я сказал, но оно может дать нам объяснение и того. Ведь если бы он и по собственному побуждению ходил, то и в таком случае трудно объяснить его поступок, потому что невозможно допустить, чтобы эта блаженная душа впала в такое безрассудство, а он сам говорит: «И потому я бегу не так, как на неверное, бьюсь не так, чтобы только бить воздух» (тако теку, не яко безвестно, тако подвизаюся, не яко воздух бияй) (1 Кор. 9:26). Итак, если (ты бежишь) не на неверное, то как же говоришь: «не напрасно ли я подвизаюсь или подвизался» (да не како вотще теку, или текох)? Отсюда ясно, что если бы он ходил и без откровения, то и тогда поступил бы так, как свойственно только неразумным; только тогда сделанное им не так было бы неуместно; когда же и благодать Духа влечет его, то кто уже осмелится подозревать его в чем–нибудь подобном? Поэтому–то он и присовокупил: «по откровению», чтобы ты прежде разрешения вопроса не осудил его в неразумии, зная, что сделанное им было не человеческим делом, но делом божественного промысла, предустраивающего и настоящее, и будущее. Итак, какая же причина этого путешествия его? Подобно тому как тогда, когда он в первый раз приходил из Антиохии в Иерусалим, он приходил не для себя, — потому что он сам ясно знал, что без всякого изменения должно следовать учению Христа, но для того, чтобы примирить между собою препирающихся, — точно так же и ныне он ходил не потому, что имел нужду узнать, не напрасно ли он подвизался, но для того чтобы вполне убедить тех, которые обвиняли его. Так как последние были более высокого мнения о Петре и Иоанне и думали, что он не согласуется с ними, так как проповедовал Евангелие без обрезания, а те допускали таковое, и так как они думали, что в этом случае он поступает против закона и напрасно подвизается, то он и говорит поэтому: «Я ходил и сообщил им благовествование не для того, чтобы самому научиться чему–нибудь от них, — о чем яснее говорит ниже, — но для того, чтобы вразумить тех, которые подозревали это, что я не напрасно подвизаюсь». А Дух, предвидя это состязание, и расположил его идти (в Иерусалим) и сообщить там свое учение. Вот почему он и говорит: «ходил по откровению», и взял с собою Варнаву и Тита, чтобы они был свидетелями его проповеди.

«И предложил там, и особо знаменитейшим, благовествование, проповедуемое мною язычникам», — т. е. без обрезания (И предложих им благовествование, еже проповедую во языцех наедине же мнимым). Что значит — «особо» (наедине)? Ведь кто желает исправить общие догматы, тот не наедине, но пред всеми излагает их. Но не так поступил Павел, так как он желал не научиться чему–нибудь или исправить, но отнять повод к обману у тех, которые хотели обмануть других. Так как в Иерусалиме все соблазнялись, если кто допускал отступление от закона и возбранял употреблять обрезание, — вот почему (Иаков) и сказал: «Видишь, брат, сколько тысяч уверовавших Иудеев, и все они… о тебе наслышались, что ты всех… учишь отступлению от Моисея?» (видиши ли, брате, колико тем веровавших, и все они… увестишася о тебе, яко отступлению от закона учиши) (Деян. 21:20, 21). Так как, повторяю, соблазнялись, то он и не решился придти открыто и изложить пред всеми свою проповедь, но предложил «особо знаменитейшим» (наедине мнимым), при Варнаве и Тите, чтобы они были достоверными свидетелями пред обвинителями его, что и апостолы не нашли противною проповедь его, но напротив, подтвердили ее. Когда же говорит: «знаменитейшим» (мнимым), то говорит это не для того, чтобы лишить их принадлежащего им достоинства, так как и о себе говорит: «думаю, и я имею Духа Божия» (мнюся бо и аз Духа Божия имети) (1 Кор. 7:40), что означает просто умеряющего свое достоинство человека, а не отрицающего в себе то, что имеет точно так же и здесь: говоря — «знаменитейшим» (мнимым), говорит это по общему о них мнению и своему.

«Но они и Тита, бывшего со мною, хотя и Еллина, не принуждали обрезаться» (Но ни Тит иже со мною, Еллин сый, нужден бысть обрезатися) (ст. 3). Что значит — «хотя и Еллина» (Еллин сый)? Значит — «(Тит) был из эллинов и необрезанный». «Не только я, — говорит, — так проповедовал, но и Тит поступал точно так же, и апостолы не принуждали его, необрезанного, обрезываться». Это служило самым верным доказательством, что апостолы не осуждали учения Павла или его дел. А что еще более важно — было доказательством того, что и тогда, когда противники, узнавши об этом, настаивали на обрезании, они не могли принудить апостолов приказать сделать это, — на что именно он и указывал словами: «вкравшимся лжебратиям» (и за пришедшую лжебратию) (ст. 4). Кто же эти лжебратия? Это требует здесь немалого исследования. Ведь если апостолы допускали здесь обрезание, то почему ты называешь лжебратиями тех, которые согласно со мнением апостолов и сами приказывали делать это? Во–первых, потому, что не одно и то же — требовать что–нибудь делать, и допускать делаемое. В самом деле, кто приказывает, тот настаивает на этом как на необходимом и важном, а кто хотя не требует сам, но не возбраняет желающему, тот допускает известное действие, не как необходимо должное, но по особенному какому–нибудь соображению. Скажу, например: Павел писал коринфянам и повелевал женам и мужам опять жить вместе (1 Кор. 7:5).

2. Но чтобы ты не подумал, что он налагает на них закон этими словами, он прибавил: «Впрочем, это сказано мною как позволение, а не как повеление» (сие еже глаголю по совету, а не по повелению) (1 Кор. 7:6), потому что это означало не решительный приговор его, но снисхождение к их невоздержанию. Поэтому и говорит: «чрез невоздержание ваше» (ст. 5). Если же ты желаешь знать мнение Павла об этом, то послушай, что он говорит: «желаю, чтобы все люди были, как и я» (хощу, да вси человецы будут, якоже и аз), — в воздержании (ст. 7). Точно так же и здесь — апостолы допускали обрезание не как защитники закона, но по снисхождению к немощи иудеев. Действительно, если бы они защищали закон, то не стали бы проповедовать иудеям так, а язычникам иначе; и если что необходимо было делать по закону Христову неверным, то очевидно, что это же нужно было делать и всем верным. Если же они постановили законом не отягощать этим (обрезанием) язычников, то показали тем, что и иудеям они дозволяли его только по снисхождению.

Но лжебратия делали это не по такому побуждению, а для того, чтобы отторгнуть верующих от благодати и снова подчинить их под иго рабства. Это — первое различие, полагающее великое расстояние между апостолами и лжебратиями. Второе же то, что апостолы делали это в Иудее, где и закон еще имел силу, а лжебратия делали это повсюду, так как хотели поработить и всех галатов. Отсюда ясно, что это делалось не для созидания, но для совершенного разрушения. И притом, с иным намерением допускали это апостолы, и с иным принуждали к тому лжебратия.