4. «…Только чтобы мы помнили нищих, что и старался я исполнять в точности» (Точию нищих да помним, еже и потщахся сие истое творити) (ст. 10). Что же значат эти слова? «В деле проповеди, — говорит он, — мы разделили между собою вселенную: я взял язычников, а они — иудеев, как то угодно было Богу; в попечении же о нищих из иудеев и я оказывал им помощь. Поэтому, если бы между нами было несогласие и распря, то они не приняли бы моего участия». Что же это за нищие? Многие из уверовавших иудеев в Палестине, которые лишились всего имущества и повсюду были гонимы. На это указывает он в послании к Евреям, когда говорит: «и расхищение имения вашего приняли с радостью» (и разграбление имений ваших с радостию приясте) (Евр. 10:34); на то же указывает и в послании к Фессалоникийцам, когда восхваляет их мужество: «вы, — говорит он, — сделались подражателями церквам Божиим во Христе Иисусе, находящимся в Иудее, потому что и вы то же претерпели от своих единоплеменников, что и те от Иудеев» (вы подобницы бысте церквам Божиим, сущим во Иудеи, зане и вы таяжде пострадасте от своих сплеменник, якоже и тии от иудей) (1 Фессал. 2:14). Да и повсюду он показывает, что уверовавшие из язычников не так были преследуемы оставшимися в язычестве, как были гонимы уверовавшие из иудеев своими единоплеменниками, потому что иудеи — самый жестокий народ из всех народов. Вот почему (апостолы) так много заботятся о верующих из иудеев, проявляя по отношению к ним все свое усердие, да и (сам апостол Павел) пишет о них и к римлянам и к коринфянам. И он не только собирает для них деньги, но и сам относит их (1 Кор. 16), и говорит: «А теперь я иду в Иерусалим, чтобы послужить святым» (ныне же гряду во Иерусалим, служай святым) (Рим. 15:25), так как они нуждались и в самой необходимой пище. Так и здесь, указывая на это, говорит, что ему поручено было помогать им в этой нужде, и он принял это поручение и не уклонился от него. Показав таким образом свое согласие и единомыслие (с апостолами), он далее находит нужным упомянуть и о разговоре своем с Петром, происходившем в Антиохии, и говорит: «Когда же Петр пришел в Антиохию, то я лично противостал ему, потому что он подвергался нареканию. Ибо, до прибытия некоторых от Иакова, ел вместе с язычниками; а когда те пришли, стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных» (егда же прииде Петр во Антиохию, в лице ему противу стах, яко зазорен бе. Прежде бо даже не приити неким от Иакова, с языки ядяше: егда же приидоша, опряташеся и отлучашеся, бояся сущих от обрезания) (ст. 11, 12).

Многие, читая эти слова послания без должного внимания, думают, что Павел обличает ими лицемерие Петра; но это совершенно не так, этого допустить невозможно, так как мы найдем здесь великое благоразумие и Петра и Павла, сокровенно направленное в пользу слушателей. Но прежде необходимо сказать о дерзновении Петра и о том, как он всегда предварял всех учеников (Христовых). Благодаря этому он получил и имя свое за твердую и непоколебимую веру: когда были спрашиваемы все вообще, он, предварив других, отвечает: «Ты — Христос, Сын Бога Живаго» (Ты еси Христос Сын Бога живаго) (Мф. 16:16), за что ему тогда вверены были и ключи царства небесного. Точно также и на горе он один является говорящим, и когда (Господь) беседовал о кресте, и все другие молчали, он один сказал: будь милостив к Себе (ст. 22). И хотя эти слова не были плодом зрелого рассуждения, все же они происходили от пламенной любви. Да и везде мы видим его более ревностным, чем другие, и предваряющим других в опасностях. Так, когда (Господь) явился ученикам на берегу, он, в то время как другие спешили к берегу на судне, не был в состоянии дождаться, пока судно придет к берегу; да и после воскресения (Господа), когда иудеи, дыша убийством и неистовствуя, искали истребить (учеников), он первый выступив осмелился, возвысил голос и сказал, что Распятый восстал и находится на небесах. Но не одно и то же отверзть заключенные двери и положить начало делу, — и потом продолжать начатое с тою же смелостью. Итак, каким образом могло бы случиться, что тот, кто отдал душу свою в руки такого множества народа, стал бы потом когда–нибудь лицемерить? Кто, несмотря на то, что подвергался бичеванию и узам, не согласился нисколько уступить своего дерзновения, и притом в самом начале проповеди, в центре столицы, где угрожала ему столь великая опасность, — как мог такой человек бояться уверовавших из иудеев спустя столько уже времени и в Антиохии, где не было и никакой опасности, и после уже того, как он приобрел великую славу и засвидетельствовал ее такими делами? Кто не страшился самих иудеев и притом в самом начале и в столице их, как, по прошествии такого уже времени и, находясь в чужом городе, стал бы бояться тех, которые отделились (от иудеев)? Итак, Павел говорит это не против Петра; но говорит это с тем же самым намерением, с каким сказал: «И в знаменитых чем–либо, какими бы ни были они когда–либо, для меня нет ничего особенного» (от мнящихся же быти что, якови некогда беша, ничтоже ми разнствует). Впрочем, чтобы нам долее не оставаться в сомнении относительно этого, необходимо раскрыть причину сказанного. Апостолы, как я сказал выше, дозволяли в Иерусалиме обрезание; так как невозможно было вдруг отвлечь от закона; но когда они пришли в Антиохию, то ничего подобного не соблюдали уже, но жили одинаково с верующими из язычников; так, без сомнения, поступал тогда и Петр. Когда же пришли из Иерусалима знавшие, что он проповедовал там иначе, то он перестал поступать по–язычески, боясь оскорбить их, и изменил образ жизни, имея в виду две цели: чтобы не привести в соблазн верующих из иудеев, и чтобы Павлу доставить благовидный случай для обличения. Ведь если бы тот, кто проповедовал в Иерусалиме, не отвергая обрезания, изменил свой образ мысли в Антиохии, то верующие из иудеев подумали бы, что он поступает так из страха пред Павлом, и ученики осудили бы его в крайнем легкомыслии, а это могло бы явиться немалым соблазном. Впрочем, своей переменой он не подал бы такого подозрения Павлу, так как последнему, ясно знавшему все, было известно и намерение, с которым так действовал Петр. Вот почему Павел обличает, а Петр переносит это, чтоб ученики, видя молчание учителя, несмотря на сделанный ему выговор, тем легче могли изменить свой образ мыслей. Если бы Павел не при таких обстоятельствах стал увещевать их, он не произвел был ничего важного; теперь же, воспользовавшись удобным случаем для строгого обличения, он внушил гораздо больший страх ученикам Петра. А если бы Петр, выслушав обличение, стал противоречить, то кто–нибудь справедливо мог бы обвинять его в том, что он извращает строение спасения; теперь же, когда один обличает, а другой молчит, верующие из иудеев поражены были великим страхом. Вот для чего он так сильно и обличает Петра.

5. И смотри, с какою осмотрительностью говорит он, давая заметить благоразумным, что слова его не были делом раздора, но делом мудрого усмотрения. «Когда же, — говорит, — Петр пришел в Антиохию, то я лично противостал ему, потому что он подвергался нареканию» (Егда же прииде Петр во Антиохию, в лице ему противу стах, яко зазорен бе). Не сказал — «подвергался нареканию от меня», но — «от других». А если бы и сам (Павел) осуждал его, то не усомнился бы сказать это. Слова же его: «я лично противостал ему» (в лице ему противу стах) являются лишь образным выражением. Если бы они в самом деле были не согласны между собою, то, конечно, не стали бы обличать друг друга в присутствии учеников, так как этим они подали бы большой соблазн; теперь же это кажущееся несогласие было полезно. И как Павел уступил (апостолам) в Иерусалиме, так и они ему в Антиохии. В чем же состояло пререкание? «Ибо, до прибытия некоторых от Иакова (а последний и сам был учителем в Иерусалиме), ел вместе с язычниками; а когда те пришли, стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных» (Прежде бо даже не приити неким от Иакова, с языки ядяше: егда же приидоша, опряташеся и отлучашеся, бояся сущих от обрезания); не того боялся, чтобы не подвергнуться опасности самому, — в самом деле, тот, кто не боялся в начале, тем более не мог бояться теперь, — но для того, чтобы не отпали (ученики), так как он и сам говорит галатам: «Боюсь за вас, не напрасно ли я трудился у вас» (боюся о вас, еда како всуе трудихся) (4:11), и еще коринфянам: «Боюсь, чтобы как змей прельстил Еву, так и вашим умы не повредились» (2 Кор. 11:3). Ведь страх смерти ничего не значил для них, но страх погибели учеников сильно поражал души их.

«…Так что даже Варнава был увлечен их лицемерием (яко и Варнаве пристати лицемерству их) (ст. 13). Не удивляйся тому, что поступок (Петра) он называет лицемерием, потому что, как я сказал уже, он не хочет открывать намерения для того чтобы (иудеи) исправились. Так как они сильно привязаны были к закону, то ввиду этого он и называет поступок (Петра) лицемерием, и так сильно обличает его, чтобы совершенно уничтожить укоренившееся в них предубеждение. А Петр, слыша это, также показывает вид, как будто он действительно виновен, для того, чтобы благодаря сделанному ему порицанию (уверовавшие из иудеев) исправились. Если бы Павел стал обличать самих верующих из иудеев, то они с презрением и негодованием отвергли бы его обличение, так как еще не питали к нему большого уважения; теперь же, видя, что учитель их, будучи обличаем, молчит, они не могли ни пренебречь, ни противоречить тому, что говорил (Павел).

«Но когда я увидел, что они не прямо поступают по истине Евангельской…» (Но егда видех, яко не право ходят во истине благовествования) (ст. 14). Пусть не смущают вас и эти слова, так как он говорит их не в обличение Петру, но придает такой вид словам, чтобы они, будучи выслушаны, принесли пользу тем, которые чрез обличение Петра должны были стать лучшими.

«…Сказал Петру при всех» (рекох Петру пред всеми). Видишь ли, как исправляет других? Для того именно и сказал — «при всех» (пред всеми), чтобы устрашились и слушающие. Что же ты сказал? «Если ты, будучи Иудеем, живешь по–язычески, а не по–иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по–иудейски?» (Аще ты иудей сый, язычески, а не иудейски живеши, почто языки нудиши иудейски жительствовати?) Но не язычники, а иудеи были увлечены к лицемерию (примером Петра); почему же, в таком случае, обвиняешь в том, чего не было? Почему ты обращаешь речь свою не против лицемеривших их иудеев, а против язычников? Почему также обвиняешь одного Петра, тогда как и прочие лицемерили вместе с ним? Рассмотрим же, в чем состоит самое обвинение. «…Если ты, будучи Иудеем, живешь по–язычески, а не по–иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по–иудейски?» (Аще ты иудей сый, язычески, а не иудейски живеши, почто языки нудиши иудейски жительствовати?) Но ведь таился один (Петр): чего же в таком случае он хочет достигнуть, говоря это? Хочет сделать, чтобы обличение не возбуждало подозрительности против себя. Если бы он сказал: «Ты худо делаешь, соблюдая закон», то уверовавшие из иудеев обвинили бы его в дерзости против своего учителя; теперь же, обвиняя его за своих учеников, т. е. обратившихся из язычников, он делает этим удобовосприемлемой свою речь, и не только этим, но и тем, что, оставив обличение всех других, обратил его всецело против апостола. «Если ты, — говорит, — будучи Иудеем, живешь по–язычески, а не по–иудейски» (Аще ты иудей сый, язычески, а не иудейски живеши), почти совершенно явно говоря тем: «вы подражаете своему учителю, а между тем и сам он, будучи иудеем, живет по–язычески». Но он не сказал так ясно, потому что увещания его не приняли бы, а открывает мысль Петра под видом выговора за язычников. Равным образом, если бы он сказал: «Зачем ты принуждаешь обратившихся из иудеев жить по–иудейски?», слова его были бы гораздо невыносимее; теперь же, как бы принимая сторону учеников из язычников, а не из иудеев, этим самым исправляет последних. Ведь упреки становятся наиболее удобовосприемлемыми тогда, когда бывают не слишком суровы. Да и из язычников никто не мог обвинять Павла, потому что он говорил против иудеев. А все это устроил во благо Петр своим молчанием, приняв на себя вид лицемерия, чтобы тем освободить иудеев от действительного лицемерия. Итак, сначала он направляет свою речь лично к Петру, сказав: «если ты, будучи Иудеем», а потом обращает ее ко всем вообще, не исключая и себя, и говорит так: «Мы по природе Иудеи, а не из язычников грешники» (мы естеством иудеи, а не от язык грешницы) (ст. 15). Слова его были в действительности только увещанием, но им был придан вид укоризны по причине бывших тут верующих из иудеев.

6. То же делает он и в других местах: говоря по–видимому одно, имеет в виду другое; так, когда в послании к Римлянам говорит: «А теперь я иду в Иерусалим, чтобы послужить святым» (ныне же гряду во Иерусалим, служай святым) (Рим. 15:25). Этим, конечно, он не то хотел сказать, и не просто только уведомить их о том, для чего он пошел в Иерусалим, но хотел их побудить к соревнованию в милостыне. Ведь если бы он хотел указать только на причину своего путешествия, то довольно было бы сказать: иду (в Иерусалим), чтобы послужить святым; а теперь, смотри, как много он присоединяет еще: «…ибо Македония и Ахаия усердствуют некоторым подаянием для бедных между святыми в Иерусалиме. Усердствуют, да и должники они перед ними» (Благоволиша бо Македония и Ахаия общение некое сотворити к нищим святым, живущим во Иерусалиме. Благоволиша бо и должни им суть). И еще: «Ибо если язычники сделались участниками в их духовном, то должны и им послужить в телесном» (аще бо в духовных их причастники быша языцы, должни суть и в плотских послужити им) (Рим. 15:26–27). Смотри же, как и в настоящем случае он низлагает гордые помыслы иудеев, достигая одного посредством другого, и со властью продолжает речь свою, говоря: «Мы по природе Иудеи, а не из язычников грешники» (мы естеством иудеи, а не от язык грешницы). Что же значит — «по природе Иудеи» (естеством иудеи)? «Мы — не из язычества обращенные (προσήλυτοι), но от младенчества воспитанные в законе, оставивши прежний образ жизни, в котором воспитались, прибегли к вере во Христа».

«Однако же, узнав, что человек оправдывается не делами закона, а только верою в Иисуса Христа, и мы уверовали во Христа Иисуса» (Уведевше же, яко не оправдится человек от дел закона, но токмо верою Иисус Христовою, и мы во Христа веровахом) (ст. 16). Смотри, с какою осмотрительностью говорит он все это. «Мы оставили закон, — говорит, — не потому чтобы он был зол, но потому, что немощен. Поэтому, если закон не доставляет оправдания, то излишне и обрезание». Впрочем, так говорит он теперь, далее же показывает, что обрезание не только излишне, но и опасно; и особенно замечательно, что сначала он сказал только: «человек оправдывается не делами закона» (не оправдится человек от дел закона), далее же выражается гораздо сильнее: «Если же, ища оправдания во Христе, мы и сами оказались грешниками, то неужели Христос есть служитель греха?» (аще ли ищуще оправдатися о Христе, обретохомся и сами грешницы, Христос убо греху ли служитель) (ст. 17). «Если, — говорит, — вера во Христа не может оправдать, но снова необходимо следовать закону, то, оставив закон для Христа и не получая оправдания чрез это оставление, но подвергаясь осуждению, мы должны будем признать виновником осуждения Того, к Которому мы перешли, оставив ради Него же закон». Смотри, к какой неизбежной нелепости привел он свои слова, и с какою силою подвизался? «Если не должно оставлять закона, — говорит он, — а мы оставили его для Христа, то как мы будем судимы?» Но для чего ты говоришь и советуешь Петру, который знал это совершеннее всех? Не ему ли Бог открыл, что человека необрезанного не должно осуждать за то, что не обрезан? Не он ли, рассуждая об этом с иудеями, так сильно противостоял им на основании этого откровения? Не он ли также посылал из Иерусалима ясные наставления относительно этого?

Итак, это он говорит не для исправления Петра, но, найдя нужным обратить речь свою к Петру, обличал между тем учеников. Притом слова эти относятся не только к галатам, но и ко всем тем, которые подобно им страдают тою же болезнью. Ведь хотя в настоящее время многие уже не обрезываются, но постятся и соблюдают субботу вместе с ними, а делая это, лишают сами себя наравне с ними благодати. Если в самом деле для тех, которые только обрезывались, не будет никакой пользы от Христа, то, когда присоединяется к этому еще пост и суббота, и вместо одной заповеди исполняются две, — смотри, какая угрожает опасность, от времени делающаяся еще сильнее! Те поступали так в начале, когда еще существовал их город, храм и все прочее, эти же, будучи свидетелями и наказания, которое понесли иудеи, и разрушения их города, и несмотря на это соблюдающие закон еще в большей мере, какое могут представить оправдание, сохраняя его тогда, когда и сами иудеи, даже при всем своем желании, не могут уже соблюдать его? Ты облекся во Христа, сделался членом Владычным, сопричислен к высшему граду, и все еще пресмыкаешься около закона? Как же возможно тебе достигнуть царства (небесного)? Послушай слов Павла, который говорит, что соблюдением закона ниспровергается Евангелие. И, если хочешь, узнай, как это возможно, и тогда устрашись и постарайся избежать угрожающей бездны. Почему ты, в самом деле, соблюдаешь субботу и постишься вместе (с иудеями)? Без сомнения, потому, что боишься оставить закон и его предписания; но ты не устрашился бы оставить закон, если бы не презирал веры, как слабой и самой по себе не могущей доставить спасение. Ведь если ты боишься не соблюдать субботы, то очевидно, что ты устрашился закона, как имеющего силу еще и в настоящее время. Если же опять нужен закон, то, без сомнения нужна не часть его, и не одна какая–нибудь заповедь, но нужен весь закон; а если весь, то таким образом мало–помалу уничтожится и оправдание верою. Если ты соблюдаешь субботу, то почему не станешь приносить и жертвы? Если, в самом деле, необходимо исполнять закон, то необходимо исполнять его весь; если же всего исполнять не нужно, то не нужно исполнять и части его. Если, с другой стороны, ты страшишься подвергнуться осуждению за преступление одной части закона, то тем более нужно страшиться за преступление всего закона; а если нарушение целого закона не подвергает осуждению, то ясно, что не подвергает ему и нарушение части; если же нарушение одной части подвергает осуждению, то тем более нарушение целого закона. А если необходимо исполнение всего закона, то необходимо отвергнуться Христа, или, последуя Христу, сделаться преступником закона. Ведь если должно исполнять закон, то не исполняющие его — преступники, и виновником этого преступления закона окажется у нас Христос, так как Он сам разрешал от (исполнения) закона, и другим повелел разрешать.

7. Видишь, до чего доходят иудействующие? Христа, виновника нашего спасения, они выставляют виновником и греха, как и Павел говорит: «неужели Христос есть служитель греха?» (Христос убо греху ли служитель?) После того как он довел их до такой нелепости, ему уже не нужно было доказательств к опровержению их, но достаточно было одного отрицания, почему он и сказал только: «Никак» (да не будет), так как против совершенной нелепости и бесстыдства не нужно изыскивать доказательств, а достаточно и одного отрицания.

«Ибо если я снова созидаю, что разрушил, то сам себя делаю преступником» (Аще бо яже разорих, сия паки созидаю, преступника себе представляю) (ст. 18). Посмотри на благоразумие Павла. Иудеи хотели показать, что не соблюдающий закона есть преступник; а он говорит совершенно противное и показывает, что исполняющий закон есть преступник, и не только веры, но и самого закона, так как под словами «снова созидаю, что разрушил» (яже разорих, сия паки созидаю) он разумеет закон. А слова его имеют такой смысл: «Закон потерял свою силу, и мы подтвердили это тем, что, оставивши его, прибегли к спасению верою. Поэтому, если мы усиливаемся восстановить закон, то этим самым становимся преступниками, так как упорно хотим соблюдать то, что отменено самим Богом». Далее показывает и то, каким образом отменен закон. «Законом я умер для закона» (Аз бо законом закону умрох) (ст. 19). Эти слова имеют двоякий смысл: или он говорит о законе благодати, потому что и благодать он обыкновенно называет законом, например, когда говорит: «закон Духа жизни… освободил меня» (Рим. 8:2), или же разумеет здесь великий закон, желая показать, что через этот же самый закон он умер закону, то есть: «Самый закон убедил меня больше не следовать ему. И если после этого буду следовать ему, то этим самым нарушу его». Как же и каким образом? Моисей, предсказывая о Христе, говорит: «Пророка воздвигнет вам Господь Бог из братьев ваших, как меня, — Его слушайте» (Втор. 18:15). Таким образом, те, которые не повинуются Христу, преступают закон. Но мы можем и иначе понимать слова: «Законом я умер для закона» (законом закону умрох). Ведь закон повелевает исполнять все написанное в нем, а не исполняющего наказывает. Поэтому мы все умерли для закона, так как никто не исполнил его. И смотри, с какою осторожностью он и здесь восстает против закона: он не сказал: «закон умер для меня», но — «я умер для закона». А эти слова имеют такой смысл: «Подобно тому как для бездушного и мертвого является невозможным повиноваться заповедям закона, точно так же и для меня, умершего от клятвы закона, — потому что я умер чрез то, что говорит он. Следовательно, он более не должен требовать повиновения от умершего, которого и сам он умертвил, и притом смертью не только телесною, но и духовною, чрез которую подверг и телесной». А что он говорит именно это, ясно показал из последующего. «Чтобы жить для Бога, — говорит он, — я сораспялся Христу» (Да Богови жив буду Христови сораспяхся). Так как он сказал: «я умер», то, чтобы кто не сказал ему: «как же ты жив?» — он и представил причину жизни, и показал, что хотя закон и умертвил его живого, но Христос, восприняв мертвого, оживотворил чрез смерть Свою; и этим показывает двойное чудо — во–первых, (Христос) оживотворил мертвого, и во–вторых, чрез смерть даровал жизнь. Под смертью он разумеет здесь жизнь, потому что это именно показывают слова его: «чтобы жить для Бога, я сораспялся Христу» (да Богови жив буду, Христови сораспяхся). «Но каким образом, — скажет кто–нибудь, — он сораспялся, когда был жив и дышал? Что Христос был распят, это ясно; но как ты и распялся и живешь?» Смотри, как он изъясняет и это, говоря: «и уже не я живу, но живет во мне Христос» (живу же не ктому аз, но живет во мне Христос) (ст. 20). Сказав: «я сораспялся Христу» (Христови сораспяхся), он указал на крещение, словами же «и уже не я живу» (живу же не к тому аз), — на последующий затем образ жизни, которым умерщвляются наши уды. Что же значит: «живет во мне Христос»? «То, — говорит, — что я ничего не делаю, что не угодно Христу». Подобно тому как под смертью он разумеет не обыкновенную смерть, но смерть из–за грехов, точно также и под жизнью разумеет освобождение от них (грехов), потому что по Боге невозможно жить иначе, как умерши для греха. «И вот, как Христос претерпел смерть телесную, так и я смерть по отношению к греху. Умертвите, — говорит, — земные члены ваши, каковы суть блуд, нечистота, прелюбодеяние» (Кол. 3:5), и еще: «…ветхий наш человек распят» (Рим. 6:6), что совершилось в купели крещения. После этого, если ты будешь оставаться мертвым для греха, то будешь жить Богу, если же снова воскреснешь для греха, то ты потеряешь эту жизнь. Но Павел не таков, он оставался во всю жизнь мертвым (греху). «Итак, если я, — говорит он, — живу для Бога другою жизнью, чем какою жил в законе, и сделался мертв для закона, то ничего уже не могу исполнять из закона.

8. Смотри, как правильна его жизнь, и особенно подивись этой блаженной душе! Он не сказал — «жив я», но — «живет во мне Христос». Кто дерзнет оспаривать истину этих слов? В самом деле, так как он проявил совершенное послушание Христу, отказался от всего временного и все делал по воле Его, то и не сказал — «я живу для Христа», но, что гораздо важнее: «живет во мне Христос». Подобно тому, как грех, овладев человеком, сам живет в нем, направляя душу его по своему желанию, точно так же, если с умерщвлением греха человек делает благоугодное Христу, то такая жизнь является уже не жизнью человека, но живущего в нас, т. е. действующего и управляющего (Христа). А так как он сказал — «сораспялся» (сораспяхся), и — «и уже не я живу (не ктому живу), но умер», и многим казалось, что он говорит невероятное, то и присовокупил: «А что ныне живу во плоти, то живу верою в Сына Божия» (а еже ныне живу во плоти, верою живу Сына Божия). «То, что сказано мною, — говорит, — относится к духовной жизни: если же кто хочет узнать и настоящую плотскую мою жизнь, то и таковая стала возможной для меня только чрез веру во Христа. Что касается до прежнего образа жизни и закона, то я достоин был величайшего наказания, и давно уже надлежало бы мне погибнуть: потому что все согрешили и лишены славы Божией (вси бо согрешиша, и лишени суть славы Божия) (Рим. 3:23), и Христос искупил нас уже приговоренных к смерти, искупил тогда, когда мы находились уже в ожидании скорого исполнения этого приговора и когда все мы были уже мертвы, если не в действительности, то по смертному о нас приговору. И после того уже, как закон осудил нас и Бог приговорил к смерти, Христос, пришедши и предав самого Себя на смерть, освободил всех нас от смерти. Поэтому, что ныне живу во плоти, то живу верою (еже ныне живу во плоти, верою живу). А если бы не было этого, то ничто не могло бы воспрепятствовать всеобщей погибели, как это случилось и во время потопа; только пришествие Христа, отвративши гнев Божий, дало нам возможность жить верою». А что действительно он говорит это, выслушай следующее далее — сказавши: «а что ныне живу во плоти, то живу верою» (а еже ныне живу во плоти, верою живу), он прибавил еще: «в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня» (Сына Божия возлюбившаго мене, и предавшаго Себе по мне). Что ты делаешь, Павел, присваивая общее всем себе и относя исключительно к себе то, что сделано за весь мир? В самом деле, он не сказал — «возлюбившего нас», но — «возлюбившего меня». Евангелист между тем говорит: «так возлюбил Бог мир» (тако возлюби Бог мир) (Ин. 3:16), да и ты сам в другом месте говоришь: «Тот, Который Сына Своего не пощадил, но предал Его, — не за тебя, но — за всех» (Рим. 8:32); и еще: «чтобы приобрести себе народ особенный» (Тит. 2:14). Итак, что же значит сказанное им здесь? Представив себе всю безнадежность человеческого естества и неизреченное попечение Христа, а равно и то, от чего он освободил нас и что даровал нам, он, будучи объят пламенем любви к Нему, и говорит таким образом. Так и пророки часто называют общего всем Бога своим, говоря: «Боже! Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я» (Боже, Боже мой, к тебе утреннюю) (Пс. 62:2). Кроме того, этим он хотел показать, что каждый из нас столь же справедливою благодарностью обязан Христу, какою (он был обязан), если бы Он пришел и для него одного. Ведь Он не отказался бы принять на Себя таковое ходатайство и за одного, потому что и каждого человека в отдельности он любит в такой же мере, как и весь мир. Притом, хотя жертва была принесена за всю природу и достаточна была для спасения всех, но воспользовались благодеянием ее одни уверовавшие. И то обстоятельство, что не все обратились (ко Христу), во всяком случае не могло удержать Его от такового ходатайства, но подобно тому, как и упоминаемый в Евангелии пир был приготовлен для всех и, когда на него не пожелали придти званные, Он все–таки не отменил его, но призвал других (Лк. 14:16), — так точно поступил Он и здесь. И овца, отставшая от девяноста девяти, была одна, а все–таки Он не презрел и ее (Мф. 18:12). То же самое дает понять и Павел, когда, рассуждая об иудеях, говорит: «Ибо что же? если некоторые и неверны были, неверность их уничтожит ли верность Божию? Никак. Бог верен, а всякий человек лжив» (что бо, аще не вероваша нецыи? Еда неверствие их веру Божию упразднит? Да не будет. Да будет же Бог истинен, всяк же человек ложь) (Рим. 3:3, 4). «Итак, после того как Он возлюбил тебя настолько, что предал самого Себя, и, когда ты не имел уже надежды ко спасению, привел тебя к столь великой и столь высокой жизни, ты, получивши такие блага, все–таки опять обращаешься к ветхозаветному?» Таким образом тщательно исследовав, что требовало исследования, он заключает речь свою возглашением, говоря: «Не отвергаю благодати Божией» (не отметаю благодати Божия) (ст. 21). Пусть услышат это те, которые и ныне живут еще по–иудейски и привержены к закону: сказанное относится и к ним.

«А если законом оправдание, то Христос напрасно умер» (Аще бо законом правда, убо Христос туне умре). Что может быть тяжелее этого греха? Какие еще слова более этих способны пристыдить? Ведь если Христос умер, то очевидно потому, что закон не в состоянии оправдать нас; если же закон оправдывает, то смерть Христа бесполезна. Но не безрассудно ли будет называть бесполезным и напрасным это столь великое, столь страшное и превышающее ум человеческий дело, это неизреченное таинство, которого с нетерпением ожидали патриархи, которые предсказывали пророки, взирая на которое ужасались ангелы и которое по справедливости признается всеми самым главным делом Божия промышления о нас? Представив таким образом высшей степенью нелепости считать совершение этого столь великого и важного дела бесполезным (а это именно и доказывали поступки галатов), он далее поносит их, говоря так:

Глава 3