Беседы о блаженствах
Вот почему так необходимы вера и надежда. Они отучают нас от мнимого знания и учат ждать полноты, которую дает только Бог. Однако чистая пустота, по притче Господней, очень опасна; она привлекает бесов, которые хуже прежних (см. Мф 12,43-45). Заполнить ее должна любовь.
Любовь наполняет, делает нашу жизнь полной, но что же это такое? Апостол говорит нам в послании к Коринфянам, что всякое проявление любви — двусмысленно, двузначно. Можно совершать подвиги доброделания и все же не иметь любви. Знаки ее и симптомы немаловажны, но не они — главное. Как говорил Джордж Макдональд, «мы просто не можем отличить полностью истинную любовь от ложной, пока мы не умерли...» Различить ее можно лишь тогда, когда это уже не нужно. Пока мы живем в этом двузначном мире, мы никак не установим до конца причины и мотивы даже собственных наших действий.
Мы так привыкли психологизировать, что нам кажется, будто где-то внутри лежит «наше истинное я». В определенном смысле это верно (см. дальше, о чистых сердцем). Но тайна нашей души ведома только Богу, и мы в нее проникнуть не можем. Ошибка начинается тогда, когда мы предполагаем, что способны ~37~ истолковать своими силами (и в свою пользу) то, что отделяет «внутреннее» от «внешнего». Любим мы и сомневаться во «внешнем» других людей, обычно — уже не в их пользу.
Такой подход к людям очень опасен. Теперь нередко говорят: «Важно не то, что ты делаешь, а то, какой ты». Опять же, в определенном смысле это верно — важнее всего наша сокровенная глубина, ведомая лишь Богу. Достигнуть ее не помогут никакие, сколь бы то ни было тонкие, методы, созданные человеком. Если же речь идет о «внутреннем», что мы увидеть можем, оно не столь уж важно. Часто бывает важней, что мы делаем. Например, иногда мы не любим кого-нибудь, но все же помогаем ему. Почему нелюбовь важнее, чем тот удивительный факт, что мы способны подавить свои недобрые чувства? Вполне возможно, что именно это выражает истинный замысел Бога, даже если не выражает нашего замысла. Иногда мы говорим: «Сам не пойму, почему я так сделал»; значит, истинная причина много глубже доступной нам «психики».
Поэтому Церковь и учит церковному послушанию, благодаря которому наши действия хоть как-то отделены от хаоса настроений. Послушание позволяет нам выражать милосердие» а не собственные наши прихоти и фантазии. Мы должны выполнять «Золотую заповедь»[2], хотим мы этого или нет.
~38~
Есть и другой верный путь, доступный всем христианам — путь сакраментальных знаков и символов, в которые Церковь облекает свою жизнь. Жизнь эта — своего рода священное действо; в нем мы можем символически выражать нашу глубочайшую сущность. Церковь — «без пятна и порока» (Еф 5,27), мы — в пороках и пятнах; но, совершая таинства, мы становимся тем, что лучше нас, укрепляя нового человека, зарождающегося в нашей сокровенной глубине.
Не будем отступать, если мы не «видим в этом толка», если таинства «ничего не говорят нам». Не литургия должна приспособиться к нам, а мы — к литургии. Она рассчитана на зрелых, на духовно взрослых людей. Быть может, это мы не созрели, это мы еще плохо слышим. Наверное, мы вправе сказать, что, совершая таинства, «облекаемся во Христа» (см. Рим 13, 14). Как всякое «переодевание», это — действие; более того, это похоже на игру; но только так мы соучаствуем в реальности, которая здесь, на земле, выражает себя в символах и ритуальных жестах.
Если мы преданно, щедро и терпеливо будем следовать тем символам, какие дает нам Церковь, чтобы выразить любовь, рано или поздно придут более спонтанные признаки этой добродетели. Но не они определяют, насколько пенно наше участие в литургии; как раз наоборот. «Спонтанные проявления» любви всегда двузначны, обряд однозначен. Именно он, обряд, взращивает нового человека, ~39~ зародившегося в нас; и наша верность обряду дает нам надежду на то, что наши «спонтанные проявления» станут выражать именно любовь, а не что иное. Теперь мы можем обратиться к другим блаженствам, тесно связанным с любовью.
~40~
Глава VII. Блаженны плачущие, ибо они утешатся
Первые два блаженства, о которых мы говорили, создают некую пустоту. Когда мы отказываемся от властности и своеволия, другие побуждения могут вступить в игру; но отказ этот, сам по себе, даст лишь величину отрицательную. Остаться при ней опасно. И остальные блаженства, предупреждая нас об опасности, учат, чем ее заполнить.
Блаженство плачущих предостерегает нас против дурной отрешенности, как бы говорящей: «У меня ничего нет, я ничего не могу, но что с того? Мне это безразлично?» Тот, кому безразлично, не заплачет, а потому не обретет блаженства. Оно обещано именно тем, кто не только тих и беззащитен, но и доступен страданию. Это исключает для христианина какую бы то ни было «эмоциональную тупость».