Всегда лучше преодолевать сомнения и несчастия, не обходя их и не отстраняя, а проходя сквозь них.

Если разделить несчастие на хронологические моменты, то иногда несчастие не окажется ни в одном из них.

Природа, или вернее, Бог–Промыслитель, каждому возрасту диктует свой религиозный режим. С наступлением старости уменьшаются возможности телесные и улучшаются условия нерассеянной внутренней жизни: уменьшается подвижность — больше времени для молитвы; притупляются органы внешних чувств — меньше рассеяния и больше внимания к своему внутреннему миру; меньше способность переваривать тяжелые, утучняющие вещи — естественное расположение к посту; вынужденное целомудрие. Блажен тот, кто поймет эти знаки и сам пойдет навстречу промыслу Божию о нас и постепенно заменит в своей жизненной постройке материалы тленные — несгораемыми и неразрушимыми материалами.

Часто самые страшные самобичевания, взрывы покаяния моментально исчезают от тени только признания духовником греховности кающегося. И в этом проверка источника покаяния — истинное ли оно или это только истерическое удовольствие самообнаружения, хотя бы и с возведением на себя всех возможных грехов.

«Водворяясь в теле, мы устранены от Господа» — ибо мы ходим верою, а не «видением», per fidem… et non per speciem… (2 Кор. 5, 7). Насколько «устранены» — неужели полностью? Сидим в сени смертной, в преисподней? Это моя обычная скорбь и ощущение. Выход — таинства, молитва.

Постоянная моя мысль — о недоступности для нас Бога, о Его бесконечной отдаленности от нас, о том, что даже когда мы приступаем к Божественной Евхаристии, когда мы принимаем Божественное Тело и Кровь — Господь остается в других мирах, безнадежно от нас отдаленных. Только Божия Матерь «одна из нас», «рода нашего» с такой легкостью поднялась превыше серафимов; а это было до воплощения Христа; значит, есть возможность близости. Лишь дети, наиболее «детские», вероятно, близки к Богу; но остальные? Почему нужны такие сверхчеловеческие усилия (подвижники), чтобы из миллионов один увидел ангелов, беседовал с Богом, молился бы, получая ответ? Откуда эта чугунная толща грехов, непроницаемая для Бога, для Св. Евхаристии, для жертвы Христа, для Любви Его.

Обращение на себя, автоэротизм — начало всякого греха. Смех (не улыбка) духовно обессиливает человека.

Разве есть во мне, при всей моей худости, хоть что–либо, что сознательно воспротивилось бы Христу, когда Он придет во всей своей славе? Разве не бросится к Нему неудержимо всякая человеческая душа, как к чему–то долгожданному, бесконечно желанному.

«Помянник» нянек — из десятков имен (уж непременно вся своя деревня); у «интеллигентных» — 5–6 имен.

Наша терпимость к инославным и вообще терпимость к различию богословских мнений должна питаться, прежде всего, Евангелием и Церковью — ведь христианство Иоанна совсем не то, что христианство Петра, и христианство Франциска Ассизского не то, что христианство ап. Павла. Так же и с отдельными странами и народами. Полная истина есть нечто абсолютное и потому совместимое с миром; мир и человек по существу своему ограничены, и потому ограниченно принимают истину христианства, а так как у каждого народа и человека своя ограниченность, то и христианство в их восприятии выходит особым, оставаясь по существу тем же. И дары Духа также различны, как в отдельных людях, так и в народах.

Из всех христианских исповеданий ни одно так живо не чувствует личного Христа, как православие. В протестантизме этот образ далек и не имеет личного характера. В католицизме он — вне мира и вне сердца человеческого. Католические святые видят его перед собой как образец, которому они стремятся уподобиться до стигматов — гвоздинных ран, и только православный — не только святой, но и рядовой благочестивый мирянин — чувствует Его в себе, в своем сердце. Эта интимная близость с Богом не имеет ничего общего с западной экзальтацией и сентиментализмом, и эта трезвость православного религиозного чувства исключает всякий романтизм и ханжество. В православии русское религиозное чутье счастливо избегло как рационализма, куда его мог увлечь русский здравый смысл, так и безудержного мистицизма, к чему его тянуло то свойство русской натуры, которое Достоевский определил как стремление преступать черты и заглядывать в бездны. Все же эти свойства, отчасти, остались в русском характере, и ими объясняются многочисленные секты в православной Церкви, распадающиеся как раз на две главные группы, сообразно этим двум особенностям русского характера.

В своем малом они достигают величайших результатов, а мы в своем величайшем прозябаем в ничтожестве — о православии и протестантизме.

Важны не идеи, а факты и реальности. Христианство стоит на фактах, которые надо или отвергнуть с достаточными основаниями или признать со всеми выводами.

Факты эти двоякого рода.