Теперь о том, что я начал говорить, а потом как‑то часть мысли потерялась, я вернусь к этому моменту, потому что он важен. Вот несчастья, беды, болезни, преждевременная смерть детей или молодых людей, несчастные случаи и т. д., — что это такое? Это рок, это судьба, это планида такая, как старообрядцы иногда говорили (планида, наверное, происходит от средневекового византийского произношения слова “планета”, то есть у человека такие звезды, такая судьба с точки зрения астрологии). Таким образом, при всей своей строгости русские старообрядцы сбивались на чисто языческое понимание судьбы через астрологию - вот под такими звездами родился человек.

Рассказывают, что когда родился Петр III, будущий император в XVIII веке, то Елизавета Петровна, дочка Петра I, которая была тогда царицей, заказала знаменитому математику Леонардо Эльнеру гороскоп, по гороскопу оказалось, что его убьют, этого несчастного, только что родившегося мальчика. Тогда Эльнер испугался, что его за такой гороскоп накажут, и составил другой, благоприятный гороскоп на Петра III, но все равно Петра III убили. Я не знаю, до какой степени верна эта история, думаю, как большинство исторических анекдотов, и эта история была сотворена уже после убиения Петра III (опыт показывает, что большинство таких исторических анекдотов сочиняется задним числом). Таким образом, в России XVIII века интересовались астрологией, то есть верили в судьбу. Но все‑таки это не христианство, это остаток язычества, который живет в нас.

А христианство в нас заключается в том, что мы побеждаем эту человеческую судьбу, которая преследует нас, как преследуют нас навязчивые мысли, навязчивые идеи. У нервных людей (не нервнобольных, а просто нервозных) бывает так, привязывается какая‑то мысль, преследует человека и человек боится: кто‑то боится поездов, электричек, кто‑то боится темноты, кто‑то боится дней недели, чисел и т. д., - мы все чего‑то боимся. Но это, конечно, признак нашего язычества. В христианстве человек всегда эти свои страхи побеждает, над этими страхами становится, вырастает из них, как ребенок вырастает из старой одежды (мне нравится этот максимально емкий образ: мы вырастаем в 12–13 лет каждый год из старых ботинок, из прошлогодних брюк). И также в свете веры во Христа там, в церкви с Евангелием в руках человек вырастает из этих страхов и достигает невероятных результатов. Более того, если посмотреть жизнеописания христианских подвижников, и тех, кого мы называем святыми, и тех, кого мы не назвали святыми по разным причинам, то мы увидим, до какой степени много сделали эти люди, до какой степени им удалось победить обстоятельства, в которых они жили, и победить те немощи, которые их преследовали, болезни, инвалидность и т. д. Вся история христианства, история христиан - это история удивительных побед над обстоятельствами и немощами, то есть история вырастания из тех страхов перед судьбой, перед своей планидой, перед тем, что выпало на долю, внутри которых, как правило, человек живет.

Перед тем, как закончить мой монолог и перейти к диалогу, я вам расскажу несколько жизнеописаний подвижников уже нашего времени, людей, которых мы можем считать почти нашими современниками. Что такое христианская жизнь, что такое христианская святость?

Была такая девушка по имени Лиза Пиленко, была она поэтессой, писала стихи, иногда удачные, иногда неудачные, иногда почти блестящие, иногда слабые, писала очерки, была она образованной, яркой, дружила с Александром Блоком, даже родственницей его была. Как многие её современники оказалась за границей, во Франции, после революции, вышла замуж один раз, второй раз, от первого брака были дети (дочка и сын), от второго брака родилась дочка, но быстро умерла, были у неё какие‑то приятели, амурные истории, продолжала писать стихи, очерки, читать лекции. Внешне была такой мужеподобной, решительной, энергичной, курила, как паровоз. Но в какой‑то момент своей жизни вдруг остро почувствовала Бога. Рассказывают, что, когда она шла за гробом своей 3–летней дочери Анастасии (дочь умерла раньше, её тело переносили с одного уничтожавшегося кладбища на другое), она вдруг почувствовала, что Бог призывает её стать матерью всех тех, кто нуждается в помощи, всех тех, кому плохо.

И стала эта женщина монахиней, Елизавета Юрьевна Пиленко приняла имя инокини Марии. Монашество ей далось достаточно трудно. Тогда в Париже был замечательный епископ митрополит Евлогий, духовником русской общины был великий философ и мыслитель знаменитый отец Сергий Булгаков, были другие в высшей степени просвещенные и достойные люди, но все они как‑то с трудом приняли монашество этой энергичной женщины, про которую было известно, до какой степени ей сложно до конца избавиться от семейных привязанностей, знали про её первый неудачный брак и про второй, также достаточно неудачный, тоже знали. Ведь монашество - это в первую очередь обет безбрачия, в большинстве своем будущие монахи никогда не были женаты, а монахини никогда не были замужем. А тут монашеским путем идет женщина, расставшаяся со своим вторым, если не третьим мужем, ещё курит к тому же. Опять же, представьте себе нестеровских русских монахинь, это такие тоненькие девушки, глаза опущены долу, не говорят, а шепчут, не смеются, а улыбаются, да так, что и улыбки не заметишь, а у неё что‑то вроде нервного тика, на глазах огромные очки и все время смеётся, все время зубы показывает и с сигаретой не расстается. Да какая же она монахиня?!

Но смелый митрополит Евлогий все‑таки её постриг, сделал её монахиней. И что же начинает она делать, надев рясу монашескую? Она продолжает писать стихи, книги, она продолжает читать лекции, но она создает приют для стареющих русских. (В это время Париж наводнился русскими бомжами, потому что многие эмигранты 20–х годов к концу 30–х постарели, лишились семей, дети выросли, уехали, разбежались по всему свету. Среди русского населения Парижа было очень много таких опустившихся, спившихся, бездомных людей типа наших современных бомжей). Она покупает на какие‑то случайно найденные, собранные у разных людей деньги дом, устраивает приют для этих людей. С двумя большими мешками ходит по парижским рынкам и вечером, когда торговцы уже уезжают домой, выпрашивает у них непроданные продукты, приходит в этот дом, сама варит какую‑то еду, сама моет полы, потому что эти пожилые мужчины не привыкли следить за чистотой. Как рассказывал один священник, она, подоткнув за пояс полы своей рясы, хватает ведро и моет пол, а потому уходит к себе в комнату, до полуночи молится, потом пишет стихи и книги. И вот так продолжается жизнь: она все время среди нищих, отверженных, она все время занимается хозяйством, которое, казалось бы, ей не по плечу, потому что всю жизнь она привыкла заниматься литературой и наукой, а теперь ей приходится варить суп, стирать и мыть полы. При этом она продолжает курить, хотя, казалось бы, это несовместимо с монашеством.

Начинается война, она становится в этот момент, в эпоху оккупации, чуть ли не центральной фигурой в Париже, потому что именно она может найти еду, именно она может найти одежду, именно она может как‑то приютить и устроить. И в конце концов, конечно же, в 1942 или 1943 году она попадает в концлагерь. Тогда гитлеровская администрация Парижа решает бороться с евреями, которые ещё оставались в Париже. Женщин, стариков и детей собирают на велодроме, и там они просто должны были умереть, там нет ни еды, ни воды. Она находит какой‑то лаз в ограде этого велодрома, проникает туда по ночам с едой и бидонами с водой, кормит и поит этих людей, а потом исчезает до наступления утра для того, чтобы следующей ночью снова возвратиться, найдя, может быть, другой лаз, потому что первый могли выследить. Естественно, эта деятельность кончается тем, что её саму хватают и помещают в концлагерь. Там с неё сбивают очки, там у нее начинается артрит, она ведь уже немолодой человек, она уже стареющая женщина, она почти не ходит, а ползает, она почти ничего не видит, потому что у неё сильная близорукость. Но вместе с тем вокруг её собираются люди, верующие и неверующие, коммунисты и те, кто никогда не задумывался, какой они ориентации, и все держатся за эту умирающую инвалидку, потому что от неё идет какая‑то сила, потому что она может и утешить, и одобрить, и сказать какое‑то свое слово именно в тот момент, когда тебе плохо. Наконец, накануне Пасхи 31 марта 1944 года она уходит в газовую камеру вместо кого‑то и там погибает. Вот одна из святых церкви ХХ века.

Вот что это такое: судьба или постоянная победа над несчастной судьбой других? Она могла бы выбрать какой‑нибудь путь попроще, могла стать монахиней, как многие другие: писать иконы, вышивать (она умела вышивать) покровцы на святые сосуды или на что‑то ещё — в церкви очень много всякого рукоделия, много тихой работы. Она выбрала не тихий, а самый отчаянный путь. Вот это и есть христианство. Вот так прославилась мать Мария Скобцова (или Кузьмина–Караваева по второму мужу).

И еще один пример. Довольно молодой и талантливый врач работает хирургом и довольно быстро становится достаточно известным профессором в области гнойной хирургии. В это время уже происходит революция, но врачи нужны всегда. Вы, может быть, знаете, что после революции Ленин собрал на большой пароход всех философов того времени и вывез их за территорию Советской России - убирайтесь, куда хотите, философы тогда были не нужны. Кого‑то расстреливали, кого‑то отправляли в лагеря, но врачи нужны всегда, представителей этой специальности редко сажают в тюрьму даже при самых неблагоприятных режимах. Поэтому Валентину Феликсовичу Войно–Ясенецкому было в общем довольно просто. Но в какой‑то момент он начал очень остро чувствовать присутствие Божье в своей жизни, потом случается беда? умирает его жена, оставив двух детей. Тогда он решает стать монахом. Принимает монашество, потом становится священником, а потом патриарх Тихон благословляет его на епископское служение.

Став епископом, он продолжает оставаться хирургом и профессором, но, конечно же, его очень быстро сажают в тюрьму, потому что в России в это время насаждается государственный атеизм. Он попадает в тюрьму как епископ, но как хирург он все‑таки нужен, часто его берут из тюрьмы, везут в баню и после этого ставят за операционный стол, чтобы после

удачно сделанной операции обратно отправить в тюрьму. Потом его высылают все дальше и дальше в Сибирь, все севернее и севернее, в Заполярье. Везде, где бы он ни оказывался, он продолжает служить как епископ и работать как хирург, и тут оказывается, что его специальность совершенно необходима, потому что гнойная хирургия во время войны - это самая важная медицинская специальность. И он, Валентин Феликсович Войн–Ясенецкий, в то время уже ставший епископом Лукой, ставится во главе нескольких фронтовых госпиталей, по 18 часов в день делает операции, выходит из операционной, чтобы поспать 2–3 часа, едет утром служить литургию в соборе, проповедует, после службы на ходу перекусывает, съедая 2 куска хлеба с чаем, и едет в свой госпиталь и становится за операционный стол.

После войны все‑таки ввиду его особых заслуг перед медициной и ввиду того, что по его книжке “Очерки гнойной хирургии” учатся все без исключения медики СССР (он за нее получил даже Сталинскую премию), его в общем не преследуют. Его назначают епископом, сначала в Тамбов, в потом в Симферополь, но он слепнет, жизнь была трудной, он начинает слепнуть очень быстро. И вот, став абсолютно слепым, он продолжает консультировать как хирург: к нему привозят больных, он их на ощупь осматривает и молодым хирургам дает указания, как оперировать, и продолжает служить как епископ. К нему даже посылают больных, потому что говорят: “Если владыка Лука поймет, в чем тут дело, тогда, может быть, будет возможность прооперировать, если он ничего не скажет, я боюсь”. В Симферополе на него смотрят как на живого святого, верующие и неверующие, и, когда дело касается архиепископа Луки, никто не думает, верит он в Бога или нет. А каком неверии в Бога может идти речь, когда он верит в Луку, а Лука верит в Бога. Город видит в нем человека, на которого можно во всем и полностью положиться.

Это уже почти наш современник: он умер в 1963 году. Здесь та же парадигма, образец поведения: человек выбирает не легкий, а максимально тяжелый путь. Человек, казалось бы, обрекает себя на неуспех, потому что, пока он был в Советской России просто профессором гнойной хирургии, он мог прожить блестящую жизнь. Такие специалисты всегда нужны, большие врачи даже в Советской России - это элита, их редко сажают. Все медики такого ранга имели хорошие дачи, хорошие квартиры, имели возможность покупать картины, скульптуры. (У меня был такой знакомый врач этого поколения, нельзя сказать, что он был каким‑то стяжателем или требовал со своих пациентов чего‑то невозможного. При этом он дома собрал великолепную коллекцию картин, статуй, мрамора, бронзы).