А вот совсем другой текст, реплика из сегодняшнего Интернета. Девушка по имени Лиза пишет так:

«У меня возникла проблема, с которой я раньше не сталкивалась, у меня нет опыта восприятия страха, недавно я посмотрела очень страшный фильм и удивительно, некоторые кадры так повлияли на мое эмоциональное состояние: я уже не сплю две ночи от страха. Что делать, неужели у меня так вдруг смешались реальность и киношный сюжет?»

Конечно, эта девушка достаточно инфантильна, и все‑таки её замечание чрезвычайно существенно.

Психологи утверждают, что страх основан на инстинкте самосохранения, по свой природе имеет защитный характер и сопровождается определенными физиологическими изменениями в высшей нервной деятельности, что отражается на частоте пульса, дыхании, показателях артериального давления. Так при страхе темноты ты испытываешь боль в сердце, скованность в груди, сдавленность в горле, такое ощущение, будто тебя кто‑то душит. В самом общем виде эмоция страха возникает в ответ на действия угрожающего стиля. Эта реакция роднит человека с животными, которые так же как и люди боятся реальной опасности, и, будучи охвачены страхом, либо застывают на месте и замирают словно парализованные, либо убегают: третьего не дано.

Но сегодня я хочу говорить не об этом страхе, который, в общем‑то, естественен, а о страхе, который субъективен и иррационален, о страхе, которому нельзя дать однозначное определение.

Братья Вайнеры в повести «Лекарство против страха» пишут так: «Мы все предрасположены к этой болезни, естественная реакция наших далеких предков на окружающий мир, таинственный, опасный и непонятный, мы несём её в своих генах. Но одни воюют со страхом всю жизнь и побеждают, а другие сдаются ему, сразу или постепенно.»

Когда братья Вайнеры говорят о том, что страх мы несём в своих генах, то я бы сослался Юнга и вспомнил о коллективном бессознательном, именно из этого резервуара бессознательного черпается всё то, что связано со страхом. Платон подобно Декарту говорил, что страх это душевное потрясение, вызванное ожиданием беды.

Но вот, я хочу напомнить вам один текст из Ги де Мопасанна, из его новеллы «Страх», где он говорит следующее:

«Вместе со сверхестественным с лица земли исчез и настоящий страх, ведь по–настоящему боишься лишь того, чего не понимаешь. Видимая опасность может взволновать, встревожить, испугать, но что это по сравнению с той дрожью ужаса, которая охватывает вас при мысли о встрече с блуждающим призраком, об объятиях мертвеца, о появлении одного из чудовищ, порожденных напуганной фантазией людей.»

«Мрак кажется мне, — говорит Ги де Мопассан, — не таким тёмным с тех пор, как он стал пуст.» «Каким угрюмым, пугающим должен был казаться вечерний сумрак в те времена, когда его населяли выдуманные, неведомые существа, блуждающие, злобные, способные принять любой образ! Страх перед ними леденил сердце, их тайная власть выходила за пределы нашего разума, избежать их было невозможно.» «Когда я выхожу ночью, мне так и хочется вздрогнуть от страха, от того жуткого страха, который заставляет старух, проходящих мимо кладбищенской ограды, креститься, а суеверных людей — убегать от причудливых болотных туманов и капризных блуждающих огней! Как бы мне хотелось верить во что‑нибудь таинственное, устрашающее, что как будто проносится во мраке.» Мопассан признаёт, что он не верит в таинственное, что время‑то этого прошло, но в то же время ему хочется вздрогнуть от страха. «Хочется», «хотел бы» — это слово повторяется в этом тексте достаточно часто.

Сёрен Кьеркегор отмечал, что страх, ужасное и загадочное столь сущностно свойственны ребенку, что тот вовсе не хочет его лишится, даже если он страшит ребенка, он тут же опутывает его своим сладким устрашением. Этот страх, отмечает Кьеркегор, есть во всех народах, где детскость сохранилась. Страх, говорит Кьеркегор, можно сравнить с головокружением. Тот, чей взгляд случайно упадет в зияющую бездну, почувствует головокружение. В чем же причина? Она столько же заложена в его взоре, как в самой пропасти, ведь он мог бы и не смотреть вниз.

Я уже выше говорил, что есть две формы страха: рациональная и иррациональная. Первый основан на понимании реальной ситуации и формируется, вероятно, в коре головного мозга, это страх простой — перед болезнями, финансовыми затруднениями, несчастными случаями и так далее, иными словами — страх упасть во время гололёда и сломать руку. Другие простые страхи, перед птичьим гриппом, например, культивируются в нашем сознании современными средствами массовой информации, прежде всего телевидением.

Второго типа страхи – продукт подкорки, отражение первобытных страхов наших предков. Это страх перед темнотой, страх перед смертью… страх экзистенциальный. При этом все формы страха, даже самый простой страх, парализуют, но, как отмечает Кьеркегор, в то же время завораживают. И чем более страх серьёзный, чем больше он связан с нашей подкоркой, тем больше он завораживает, в особенности страх экзистенциальный, который выплескивает Чайковский, создавая «Манфреда» или Шестую симфонию и Шостакович в 14–ой симфонии. Этот же страх, хотя и в инфантильной форме, пережила девушка Лиза, письмо которой я процитировал в самом начале.

Лукреций в поэме «De rerum natura» описывает, как человеческая душа macerat metunt, «томится от страха», это очень сильное выражение, и прежде всего от страха перед смертью. Идя вслед за Лукрецием, Папиний Стаций в конце первого века уже нашей эры напишет, что «primus in orde deos fecit timor», т. е. «страх первый создал богов». Разумеется, сегодня наука придерживается другого мнения о происхождении религии, но не об этом речь. Важно понять, что античная религия не всегда была светлой и жизнеутверждающей, как думает один из пользователей Интернета, который пишет: «страх — причина религии как таковой: надо же оправдать все непонятное в жизни, но религии не всякой, а только декадансной, христианской; греческая религиозность, которая являла собой жизнеутверждение, рождалась из благодарности богам за то, что они дали людям жизнь.»