Церковь не стала спорить с убеждением в том, что именно человек и есть та живая нитка, на которую нанизаны и которою скреплены створы вселенной. Церковь не стала спорить с этой человеческой потребностью: через молитву соединять перепады времен. Она просто исправила образ этих молитв. Вместо бога солнца — Митры — она предложила в этот переломный день, день возрождающегося света, молиться «солнцу правды» — Христу.

Позже и в другой культуре другой солярный культ — славянская языческая масляница (блин это символ солнечного круга) — был переосмыслен как часть подготовки к Пасхе, как вхождение в Великий Пост.

Смысл этой педагогики понятен: надо ослабить бытовое общение новообращенного христианина с его еще языческими соплеменниками и соседями. Желательно — через разрыв праздничного общения. «Установить христианский праздник в день праздника языческого значило созвать христиан в церковь и поставить их под влияние таких воспоминаний, что для многих становилось потом психологически невозможно участвовать в языческих праздниках. Кто утром слышал о том, что среди шумного пира повелено было усекнуть голову большего из рожденных женами, у того язычески новогоднее настроение было уже на весь день испорчено»[265].

Итак, даже языческие праздники Церковь смогла подбирать и переосмыслять.

Да и сам «день св. Валентина» был установлен для того, чтобы «перебить» языческие привычки. В эти дни в Риме праздновались так называемые «луперкалии» (от lupus — волк). В святилище, устроенном в пещере на склоне Палатинского холма и называемом Луперкал, совершалось жертвоприношение: жрецы — «луперки» закалывали козу (животное, самое приятное на вкус для волка) и собаку (животное, наиболее ненавидимое волком). Затем к алтарю подходили двое обнаженных юношей (они тоже назывались луперки), и каждый из двух жрецов, совершивших жертвоприношение, прикладывал окровавленный нож ко лбу одного из луперков, а потом вытирал его белой шерстью козы. Потом закланных животных свежевали и из их шкур нарезали узкие ремни, называемые «фебруа». Оба луперка подпоясывались таким ремнем, зажимали в руках связки остальных ремней, выбегали нагими из пещеры и начинали ритуальный бег вокруг Палатинского холма, стегая ремнями всех попадавшихся на их пути. От этих ударов не только никто не уклонялся, но наоборот — женщины и девушки с веселым смехом подставляли луперкам спину, плечи и грудь: считалось, что это дает удачу в любви, делает счастливым брак и гарантирует обильное потомство[266].

Между прочим, от названия священных ремней луперков — «фебруа» — произошло и название месяца, в середине которого происходило празднество (и в середине которого будет отмечаться Валентинов день): «фебруарий» — февраль.

Уже во времена Цезаря никто не мог толком объяснить, что такое луперкалии и связанные с ними обряды. Поэтому, как всегда в таких случаях, все удовлетворялись легендой. Рассказывали, что праздник луперкалий учредили основатели Рима Ромул и Рем — в честь вскормившей их молоком в пещере волчицы, и что они же были первыми луперками. Возможно, что этот культ восходит к почитанию Фавна — бога-покровителя стад. Одним из прозвищ Фавна было «Луперк», что буквально означало «охраняющий от волков», и сам бог часто изображался в виде волка. Жертвоприношения Луперку и праздник в его честь происходили в середине февраля, когда начиналось спаривание скота, и бога молили о том, чтобы он благословил размножение стад и охранил их от волков.

Как видим, у февральского праздника в Риме древние корни. В любых его вариантах рядом шли любовь и страх, смерть и боль. Неудивительно, что в конце концов и память о христианском мученике оказались пронизана всеми этими сюжетами.

Действительно ли именно папа Геласий назначил праздник св. Валентина на 14 февраля — неясно. Несомненно, что именно этот папа положил конец празднованию Луперкалий в Риме. Также этот папа памятен тем, что издал декрет, ограничивающий хождение апокрифов и строго определяющий рамки библейского канона. И все же я боюсь, что нет документов, которые позволяли бы утверждать, что «в 496 году папским указом Луперкалии преобразованы в День всех влюбленных, а Валентина, отдавшего за любовь свою жизнь, причислили к лику святых»[267].

Более определенно можно сказать о рассказе о том, что св. Валентин тайно венчал влюбленных[268]. Это уж точно не более чем легенда. Легенда потому, что строится на несомненном анахронизме: во времена св. Валентина (в третьем веке) просто еще не существовало особого обряда церковного венчания брака. «Древней церковью брак рассматривался как таинство независимо от того, сопутствовал ли ему церковный обряд… В древней Руси венчание было формой заключения брака у верхнего слоя народа и медленно проникло в низы (в конце XVII века)»[269]. И уж тем более ничего не могло значить в глазах языческого императора совершение брака священником презираемой им и гонимой секты.

Но в религии есть закон: то, во что люди верят, это становится реальностью. Может быть, апостол Андрей не ходил по берегам Днепра и не доходил до Валаама. Но на Руси всегда верили, что это именно так — и, значит, апостол Андрей действительно породнился с нашей землей. Наши молитвы к нему и его молитвы о нас создали между нами связь более прочную, нежели чисто «историческая»[270].

Есть и закон логики: «из лжи следует все что угодно». Имеется в виду, что из неправильной посылки можно получить даже верный вывод. Если люди считают, что св. Валентин был казнен потому, что покровительствовал влюбленным и, если эти люди, исходя из этой веры, молятся Валентину о своих любимых — то даже если это их представление исторически недостоверно, все равно св. Валентин и в самом деле молится о них.

Интересно, что когда «не-нашему» «Валентинову дню» пробуют противопоставить какой-либо православный праздник, который можно было бы представить как «праздник святых — покровителей влюбленных», то обычно предлагают вспомнить о святых Петре и Февронии Муромских. Но если читать их официальное церковное житие — то за общими словами («будучи оба святыми и праведными людьми, любили чистоту и целомудрие и всегда были милостивыми, справедливыми и кроткими… оба приняли монашество и скончались в один день») никак не проступает история их любви. Но есть дивный памятник древнерусской литературы «Повесть о Петре и Февронии» (начало XVI века). Вот она как раз наделяет своих персонажей прекрасными и понятными человеческими чертами… Но эта повесть осталась в разряде апокрифов и в круг церковного чтения не была включена.

В итоге ситуация получилась очень даже похожей на историю культа св. Валентина на Западе: и там и там в основе культа лежит память о реальных людях, почитаемый Церковью как святые. И там и там эта память была расцвечена в фольклорные тона, и там и там народные предания подчеркнули в этих святых их человеческую влюбленность. Но эта фольклорная преувеличенность не помешала собственно церковной памяти о Петре и Февронии как о святых, любивших друг друга.