[141]

тельной работы. А. Белому остается только играть словами на тему о том, что механика и мистика соприкасаются и сливаются. Но мистика всегда связана не с механикой, а с органикой. Бесплотности новой религии плоти можно противопоставить Вл. Соловьева, у которого религиозная мистика соединилась с трезвым реализмом, с могучим чувством истории и с утверждением исторической плоти в её динамике. Политические и экономические идеи Вл. Соловьева были наивны и непродуманны, но он был непримиримым врагом всякого мракобесия и всякой реакции, какими бы революционными словами они ни прикрывались. Он всегда ставил «еврейско — христианский вопрос: полезно или вредно данное умственное явление для богочеловеческого дела на земле вданную историческую минуту?»[81] Для богочеловеческого дела на земле в данную историческую минуту вредно то умственное явление, которое — хотя бы бессознательно — превращает религию в орудие общественности, а в общественности поддерживает тот косный предрассудок, что лишь отрицательно — безответственный путь прогрессивен и радикален. Пора перестать выдавать человеческое за Божеское.

О «ЛИТЕРАТУРНОМ РАСПАДЕ»

Ещё совсем недавно игнорировали «новые течения» в искусстве, в философии, в религии. Теперь темы эти стали модными, о них пишут в газетах, темы эти имеют печальный успех. И если раньше страшно было невнимание, то теперь страшно стало слишком большое внимание. Что литературно — художественные и философские течения становятся модными, это полбеды, но что религиозные темы становятся модными, это уже настоящая беда Интимно пережитое и передуманное выходит на улицу и роковым образом опошляется. У нас все как‑то становится модой, ничто не прививается глубоко. Так называемые «новые» идеи не оказывают настоящего влияния, новое сознание не крепнет у нас, а лишь почва разрыхляется, лишь анархия духа усиливается. Страшно становится за ныне подрастающее поколение. Оно приучается к легкому отношению ко всем идеям и ко всем ценностям, в нём нет традиции, нет ничего крепкого и устойчивого. Сами религиозные идеи, призванные прекратить эту анархию духа, укрепить, создать новую традицию и связать её со старой, воспринимаются как одно из проявлений этой анархии, этой беспринципности эпохи. Можно утешать себя тем, что революционные эпохи всегда сопровождаются идейной анархией, старые ценности тонут, новые ценности ещё не создались. Но мы слишком быстро вступили в эпоху реакционную, которая не творит, а разрушает, и этот переход от отрицания революционного к отрицанию реакционному внушает серьезные опасения за наше будущее. Старое, гнилое, лживое ещё не разрушено до конца, а новое, живое, правдивое ещё не создано.

Переживаемая нами эпоха так сложна, что её не объяснишь упрощенной схемой. Попытки марксистов разобраться в нашей смуте при помощи экономического материализма, классовой теории и всякого материалистиче-

1 Напечатано в «Московском Еженедельнике» 12 декабря 1908 г.

[142]

[143]

ского хлама рождают временами результаты высокого комизма Бесстрашие перед комическим — черта почтенная, но все же иногда неловко бывает за этих бесстрашных людей. Есть вещи, которых не допускает инстинкт вечной эстетики. Но этот здоровый инстинкт не остановил пера г. Луначарского в тот момент, когда он писал, что ветхозаветные пророки были идеологами мелкой буржуазии, опошлял великие имена и великие верования прошлого марксистским жаргоном, перескакивал от «идеологии мелких собственников» в Ветхом Завете к схожей идеологии современных социалистов — революционеров и пр. и пр.2 Не остановил инстинкт и авторов сборника «Литературный распад»[82], когда они всю новую литературу, как художественную, так и религиозно — философскую, признали разом идеологией и мелкой буржуазии, и крупной буржуазии, и феодального дворянства, и пролетаризованной интеллигенции, и не знаю ещё чего. Тут страдает не только эстетика, но и логика. Некий г. Стеклов имел храбрость написать следующее: «Вместо Лаврова, Михайловского, Елисеева и Щедрина законодателями умственной моды сделались Достоевский, Л. Толстой и Вл. Соловьев. Исчез великий Патрокл революции, а вместо него на троне общественного мнения воссел косноязычный и уродливый Терсит мелкой обыденщины и мистицизма»3. В бесстрашии перед комическим поистине г. Стеклов один из первых, из самых храбрых. Не всякий решится сказать, что замена Лаврова, Михайловского, Елисеева и Щедрина Достоевским, Л. Толстым и Вл. Соловьевым, единственными гениями своей эпохи, гордостью России, есть замена Патрокла Терситом, есть литературный упадок и вырождение. Елисеева заменил Вл. Соловьев — вот что представляется г. Стеклову торжеством мелкой обыденности. Щедрин был замечательный писатель, но вдруг какой‑то Достоевский и какой‑то Толстой стали властителями дум, вот так упадок, вот так декаданс1. Тут комментарии не требуются. Тот же г. Стеклов причислил Ибсена к психопатам и дегенератам и перещеголял самого Макса Нордау — этого ограниченного идеолога мещанского здоровья[83].