2 См. Луначарский «Религия и социализм».

3 См. «Литературный распад», стр. 41.

[143]

[144]

Странно критикуют религиозно — философские искания, критикуют не идеи, а личности. О самих идеях, об их ценности, об их истинности ничего не говорят, не пробуют даже войти в мир религиозных реальностей. Идет сыск социологический или психологический, все объясняют или реакцией и классовой психологией, или неискренностью и патологией. От всех этих классовых, патологических и прочих объяснений идет такой запах мещанской ограниченности, что становится душно. Необходимо открыть окна или разбить их. Замечательный американский психолог и философ Джемс свою книгу «Религиозный опыт»[84] начинает с того, что устанавливает связь мистики с патологическими состояниями. Делает ли он отсюда выводы в духе Макса Нордау и других филистеров? Нет. Джемс очень тонкий мыслитель, очень вдумчивый. Он говорит: пусть мистический опыт связан с состояниями, которые в науке принято называть патологическими, этим нисколько не решается вопрос о ценности мистического опыта, о его значении; вопрос о ценности и истинности не решается эмпирическим происхождением и теми или иными эмпирическими связями. Это — философская аксиома. Мистический и религиозный опыт Джемс оценивает положительно, как расширение человеческого опыта, как обогащение. А Джемс не мистик, не религиозный мыслитель, Джемс — представитель научной философии, самый выдающийся из современных психологов. Конечно, гг. Стеклов, Морозов и т. п. сумеют увидеть в Джемсе идеолога мелкой буржуазии или крупной буржуазии, или даже феодального дворянства, которое на этот случай будет специально транспортировано в Америку, но ценность самого Джемса от этих пустяков не поколеблется. Пример с Джемсом я вот к чему привел. Как бы ни объясняли сейчас возникновение в России религиозных переживаний и религиозных исканий, этим не решается и даже не ставится вопрос о ценности и истинности религиозной веры. Пусть с точки зрения марксизма и иных более умеренных направлений признаки религиозного возрождения должны быть отнесены насчет общественной патологии, а не физиологии. Что же из этого? Я думаю, что сейчас в России общественная патология гораздо сильнее, чем общественная физиология, думаю, что это обостряет в человеческом сознании

[144]

[145]

проблему религиозную. Религия всегда связана с патологией мира (фактом существования зла), и патология эта неизлечима никакими средствами, кроме религиозных. Болезненные антиномии жизни обостряют религиозное сознание, рождают жажду религиозного исхода. Но ценность религии нимало этим не колеблется, скорее наоборот. Да и кто судьи в решении вопроса, что патологично, а что здорово? Научное определение «патологичности» всегда относительное, условное и скромное, оно не решает и не поднимает вопроса об окончательной ценности. Нескромность, самоуверенность и абсолютность марксизма в решении вопроса о патологичности общественных явлений ничего общего с наукой не имеет, это самомнение примитивной, узкой оценки, особого суррогата религиозной веры.

Сборник «Литературный распад» интересен как реакция марксизма на новые течения, на новые искания. Марксисты испугались, что идейная почва уходит у них из‑под ног, и поспешили скомпрометировать всякие попытки укрепить новое сознание. «В разбитом обществе воскресли различные формы мистического идеализма. Возобновился интерес к религиозным вопросам, — верный признак морального упадка и политической реакции. Вчерашние революционеры и атеисты начали толпами стекаться на заседания «религиозно — философского общества»[85] и там с папами и юродствующими во Христе иезуитами вести нескончаемые и нелепые прения о всевозможных «религиозно — нравственных» вопросах»4. Дикие слова эти, в которых интерес к религиозным вопросам объявляется моральным упадком, религиозно — нравственные вопросы откровенно признаются нелепыми, свидетельствуют лишь об одном: социал — демократы почувствовали, что дело плохо. Необходимо принять меры. «Литературный распад» и есть административное мероприятие нашей литературной социал — демократии. Сборник этот безличен, все говорят одно и то же и одними и теми же словами, автора нельзя узнать, все они могли бы подписаться коллективным псевдонимом Иванова, Петрова или Семенова. Есть, впрочем, слишком уж слабые статьи гг. Стеклова и Морозова и более приличные, более

[145]

[146]