дентства и модернизма с религиозными течениями. Связь эта эмпирически случайная и находится в сфере внешней культуры. Журналы, которые были выразителями наших религиозно — философских исканий, первые дали приют гонимым тогда декадентам, так как признавали их талантливыми, признавали самостоятельное значение искусства и были в культурном отношении более свободными и передовыми. Отдельные представители религиозных течений в прошлом своем связаны с декадентством, но это ровно ничего не доказывает: ведь другие представители религиозных течений в прошлом связаны с марксизмом. Внутренне декадентство и религия, как и марксизм и религия, глубоко противоположны, взаимно исключаются и в последнем пределе могут быть лишь врагами. Смешение же религиозной постановки проблемы пола с порнографией — это уже безобразный полемический прием или тупое непонимание, тут и возражать нечего. Трудно разговаривать с людьми, для которых сам вопрос о поле есть грязь, — вопрос порнографический. Болезненный и упадочный эротизм, так мучающий современного человека, только и может быть преодолен на почве религиозной постановки и религиозного решения проблемы пола. Материализмом, биологией, гигиеническими нормами и мещанской моралью никого от такого эротизма не освободишь. Наша молодежь давно уже переросла базаровщину, она беспомощно жаждет чего‑то иного, и г. Базарову не вернуть её назад. Молодежь мучится моральным вопросом о поле и не может выбиться из противоречий, которые ведут уже к вопросу религиозного порядка.

Авторы сборника делают вид, что они стоят на твердой, незыблемой почве, которая никем и ничем не может быть поколеблена. Что же это за почва? Твердой почвой они считают всякий материалистический хлам, с которым ни один сведущий в философии человек не станет даже считаться. Материализм есть школьническая философия детей младшего возраста, и о материализме в философии нельзя серьезно разговаривать5. Вопрос этот

5 Материализм исправленный и обновленный при помощи Маха и Авенариуса хоть по внешности может более импонировать. Это — материализированный эмпиризм, и ему приходится считаться со всеми возражениями против материализма и эмпиризма вообще.

[151]

[152]

решается справками в учебниках философии. Против опасных новшеств, против всех этих исканий, против «распада» гг. марксисты выставляют социально — биологическую идею рода, которой должна быть окончательно подчинена и порабощена личность. Святыня очень старая, очень консервативная! Думается, что эта апелляция к роду, древнему источнику «необходимости» и рабства человека не может уже пленить и ни от чего не может предохранить. Пролетарий уже вырос из пеленок, в нем — тоже просыпается личность, чувство человеческого достоинства и жажда постигнуть смысл своей жизни и своё назначение в мире. Хотя бы сослались на совесть, на разум, на инстинкт человечности, а то род, биология, приспособление к среде и пр. Сама идея человечества не тождественна с родом в биологическом и социологическом смысле слова, идея эта предполагает религиозную норму.

Всего более играют авторы сборника на подозрении в неискренности религиозно — философских исканий. Этот лёгкий способ опровержения широко использован не только марксистами, но и многими другими критиками, это очень модный способ. Но обвинение в неискренности имеет тот недостаток, что может быть с таким же успехом обращено и на самих обвинителей. Я не знаю г. Юшкевича, не знаю, что он делает в жизни, равно как он не знает меня и других объектов своей критики. О соответствии между словом и делом сами по себе статьи г. Юшкевича не свидетельствуют, да и литература сама по себе не может об этом свидетельствовать, тут нужны другие источники для суждения. А писания г. Юшкевича такая же литература, как и всех нас грешных, быть может только недостаточно литературная литература. Слово «литература» я не в виде ругательства употребляю, я даже хотел бы протестовать против модного поношения и оплевания литературы, хотел бы как можно громче сказать, что мысль и писательство есть дело, что литература имеет великое назначение и великий смысл, что писатель должен больше себя уважать. Относительно же искренности должен сказать г. Юшкевичу, что во все времена и у всех людей под искренностью понималось соответствие между словом и переживанием, между литературой и жизненным опытом, между тем, что

[152]

[153]

человек говорит, и тем, что внутри его происходит. Именно по этому критерию и был Ницше чрезвычайно искренним писателем, а внешних действий и поступков у него почти никаких и не было. Поэтому же искренен и Лев Толстой, хотя слова у него очень расходились с делами. Да и у многих чрезвычайно искренних писателей, всеми признаваемых за искренних, никаких внешних дел не было, слишком многие из них не обладали активной, волевой натурой, да и не в этой активности был смысл происходившего в них. Всем известна пропись, что должно быть соответствие между словом и делом, но с этой прописью никак не подойдешь к такому тонкому предмету, как искренность искания. Чтобы увидеть в литературных произведениях документ человеческой души, нужна такая тонкость, такой сочувственный опыт, такое желание что‑то увидеть, что гг. Юшкевичам с их классовыми маниями и помышлять об этом нечего. Я слишком хорошо знаю, как мало активности в нашем религиозном движении, как мало дел, и знаю, как страдают от этого искренние люди. Но движение это находится в самой первоначальной стадии, это даже не движение, а лишь введение к нему. И сами искания представляют тут уже большую активность, уже дело. Пока это ещё лишь кризис сознания, связанный с тоской сердца и неудовлетворенностью воли. Мы живем в переходную эпоху, являемся жертвами переходного состояния духа. Сейчас время не столько внешних дел, сколько внутренней работы, время подготовления нового сознания, очищения от старых кумиров. Когда начался марксизм, он тоже был достоянием кружков, был литературой и стал делом и жизнью лишь позже, лишь когда марксистское сознание победило в широких массах. Наше религиозное движение не вышло ещё из кружкового состояния, из литературы, оно совершается в личностях, а не в массах6. Так всякое движение начинается. Но все мы сознаем, что тогда лишь будет настоящее, жизненное, импонирующее религиозное движение, когда оно станет народным и выйдет из фазиса литературного выражения религиозных переживаний и исканий от-