2 Гюисманс[93] — величайший писатель Франции последней эпохи, так несправедливо неоцененный и замалчиваемый.

[163]

[164]

к самому Чехову А. Крайний не всегда справедлив, то суровый суд над чеховщиной, засасывающей серой тоской, этой безнадежностью, предвкушающей небытие, — и справедлив, и верен, и ценен. Сам А. Крайний не выносит безнадежности, не хочет ныть и тосковать, он вечно надеется и внушает другим надежду. Он не в силах примириться с бессмыслицей жизни, и в самой этой непримиримости есть уже великий смысл. Я бы хотел, чтобы была восстановлена справедливость в отношении к А. Крайнему — З. Гиппиус, чтобы были признаны заслуги этого интересного писателя и человека, видного участника наших религиозных исканий. Но хотелось бы также, чтобы сам он вышел из удушливой кружковщины, более ценил ценности мира, завоеванные не «новым путем»

Статья моя давно уже была окончена, когда я прочел в «Речи» статью Антона Крайнего «Белая стрела»[94]. Статья эта произвела на меня такое тяжелое впечатление, что явилась потребность прибавить несколько слов. С печалью почувствовал я, что не преодолел ещё А. Крайний декадентства, не победил ещё в себе декадентского самолюбования и декадентского презрения к миру, не вышел ещё из декадентской кружковщины в ширь мировой жизни. Статья посвящена восхвалению А. Белого[95], переходящему в кружковую рекламу. А. Белый объявляется гением. В нем есть гениальность, но скверно то, что все несчастные, которые не увидят гениальности стихов А. Белого, объявляются стеклянными людьми, лишаются права любить родину, лишаются даже права принадлежать к живым и знать, что есть жизнь и есть смерть. Всем, которые не увидят в сборнике стихов3 А. Белого откровения, «белой стрелы» из миров нездешних, всей почти России бросаются слова «Вы не только стеклянны, но вы, к тому же, и не мой современник. Ни мне, ни Андрею Белому, ни всем нам, живым, до вас нет никакого дела. У меня есть родина, у меня есть моё человеческое сердце, мой сегодняшний час, моя жизнь, моя смерть, наша жизнь, наша смерть… А вам, конечно,

3 Несомненных качеств стихов А. Белого я здесь не касаюсь, да и не в нём тут вопрос.

[164]

[165]

в голову никогда не приходило, что есть жизнь, есть смерть. Тем лучше для вас». Но если дело идет о выборе между А. Крайним и А. Белым, с одной стороны, и всем Божиим миром,<с другой>, то позволительно предпочесть Божий мир. Что же, собственно, случилось, почему такой шум? Случилось то, что А. Белый проникся гражданскими чувствами, о которых раньше ничего не подозревал Событие, быть может, важное в жизни А. Белого, но не особенно важное в жизни России. Бывают люди, у которых слишком поздно просыпаются общественные чувства, у которых не совсем нормально развивается общественное сознание. Лучше, конечно, позже, чем никогда. Но подобная перемена должна совершиться без особенного шума, с большей скромностью. Андрей Белый и Антон Крайний открыли для себя Америки давно уже открытые, но для России и для мира они этим ничего не открыли. Вряд ли можно признать таким открытием столь рекламируемые А. Крайним строки А. Белого: «Над страной моей родною встала смерть»[96]. Давно уже все знают и чувствуют, что «встала смерть». Но вот А. Белый слишком поздно почувствовал то, чего раньше не чувствовал, и А. Крайний, узнав об этом открытии от А. Белого, требует, чтобы и мы все признали, что только через А Белого и можно узнать о страданиях нашей родины. Я не почувствовал «ожога» от строк А. Белого и потому попадаю в категорию лиц, которые не знают, что такое «родина», что такое «смерть» и что такое «встала». Да и вряд ли кто‑нибудь почувствовал «ожог». Нет, религиозное сознание не победило ещё декадентских переживаний А. Крайнего. Он ввел только в обиход декадентской кружковщины новинку — общественный радикализм, но ничто от этого не изменилось. У Антона Крайнего нет самого главного — христианского отношения к людям и к родине, нет признания человеческого достоинства за огромной серединой человечества, за теми «обывателями», из которых состоит нация.

[165]