[208]

вием или то, что тебе нравится, или то, что не нравится? Вот в католичестве есть чувственная крепкость и ясность очертаний, не допускающая сомнений. «Братство ревнителей церковного обновления» и более радикальный «Христианский союз»[116] считают возможным отнимать от исторического тела православной Церкви целый ряд признаков, отбрасывать целый ряд свойств на том основании, что дело идет не о существе православия, не о мистическом теле Церкви, а об исторических наслоениях, о человеческих искажениях и уклонах. Одни оказываются в чистке православия умеренными, другие более радикальными, но и умеренные и радикальные одинаково продолжают именовать себя «православными». Святейший синод не есть внутренний признак православной Церкви, а болезненный нарост, самодержавие не имеет никакой внутренней связи с православием, историческая организация Церкви не вытекает из православной мистики, с православием можно соединить прогрессивность, любовь к наукам и искусствам, можно быть кадетом, трудовиком или народным социалистом, монашество считать заблуждением и т. д., и т. д. Современные реформаторы и обновленцы находят возможным отнимать от православия все неприятные им свойства и оставлять лишь то, что им нравится, равно как и прибавлять, обогащать православие отрадными завоеваниями прогресса.

Свенцицкий заходит так далеко, что оставляет в православии лишь одни таинства, все остальное отвергает. И я спрашиваю Свенцицкого, наиболее революционно настроенного реформатора: есть ли для него православие полнота религиозной истины, полнота Откровения, заключается ли для него в православии все Божеское, раскрывшееся человечеству, все, что Бог по провиденциальному плану Своему должен открыть человечеству для возвращения его в Своё лоно, для мирового спасения? Только таинства считает Свенцицкий подлинно Божеским в православной Церкви, все остальное считает человеческим, наносным, ложным, даже диавольским и антихристским. И я ещё спрашиваю Свенцицкого: из какого религиозного источника почерпнул он критерий для суда над православной Церковью, над всем христианством в истории, для отделения в нем десницы от

[208]

[209]

шуйцы? Одни таинства, взятые отвлеченно от всей полноты религиозной истины и религиозного бытия, не могут ещё дать этого критерия. В таинствах православной Церкви участвуют и реакционеры, и индифферентисты, и исповедующие либеральную «полуистину». Боюсь, очень боюсь, что Свенцицкий взял свой критерий для суда над православием, для отбрасывания от него и для прибавления к нему не из религиозного источника, из источника светского, мирского, из истин революции, а не религии, из правд социалистов — революционеров и социал — демократов, из откровений человеческого прогресса, а не Бога. Этим я не думаю бросать тень подозрения на религиозность Свенцицкого, Боже меня упаси, я указываю только на трудность вопроса, на неясность постановки этого вопроса у Свенцицкого, на невозможность для него держаться за православие. Свенцицкий, как и Философов, неизбежно упирается в вопрос: должно ли ждать, что Бог ещё откроет что‑то человечеству для завершения мирового процесса спасения, для осуществления обетовании и пророчеств о Царстве Божием, продолжится ли космический религиозный процесс воздействия Божества на человечество, или религиозный процесс откровения завершился уже и остается только человеческое усвоение, распространение и приложение открывшейся окончательно истины? Всего менее я хотел бы выдать себя за человека, которому открылось что‑то неведомое другим, но верю, что постановка этого вопроса мне открылась, и не только мне, но всем тем, которые идут к «новому религиозному сознанию».

Тот же вопрос о православии я ставлю Философову. Что такое православие для Философова? Ложь, недоразумение или неполная истина? Признает ли Философов хоть какую‑нибудь святыню в православной Церкви? Если православие во всех смыслах есть ложь, уклон, недоразумение, если святыни не было, то религиозная история мира теряет всякий смысл, порывается всякая религиозная нить, теряется вера в Промысел Божий. Нам тогда нечего продолжать в мире, мы — нищие, не получившие никакого наследства, такие же пролетарии, как и безрелигиозные революционные отщепенцы. Если у Свенцицкого неясно, чего православию метафизически не хватает, то у Философова неясно, что уже в правосла-

[209]

[210]

метафизически есть. По всему видно, что Философов смотрит на самодержавие как на страшное зло, как на дело диавольское, а на революцию как на благо, как на дело божеское. По его же схеме православие освящает абсолютизм, неразрывно с ним связано, и осуждает революцию, совсем с ней несоединимо. И у меня является недоумение: если в православии есть хоть доля истины, хоть искра Божеского, хоть какая‑нибудь святыня, то как эта истина, это Божеское, эта святыня может быть связана с таким диавольским злом, как абсолютная власть, может ли оправдывать и освящать государственность —

А тут вдруг иеромонах Илиодор, «союз русского народа» и пр. и пр. Все это дышит земными, мирскими страстями, все бешено привержено «царству», совсем не аскетично. Но ведь восточная христианская мистика, самое подлинное и вселенское в православии, завещала совсем иное: бесстрастие по отношению к миру, обожение человека путем внутреннего принятия в себя Христа и окончательного ухода от мира и князя его, соединение с Богом и блаженство в Боге, а не в мирском государстве. Или тут замешано роковое недоразумение и слепой случай? Но ведь в мировой истории, полной религиозного смысла, не может играть такой роли недоразумение и случай.