Мне думается, что Философов дал неясную и опасную по своим последствиям формулировку для верной в основе мысли. Православие срослось психологически и исторически с абсолютным государством, православная общественность — реакционна, это — эмпирический факт, требующий истолкования. Я утверждаю, что православие не связано с абсолютизмом мистически, что сама идея этой связи, одинаково поддерживаемая и реакцио-

[210]

[211]

нерами и революционерами, абсолютно нелепа, что из православной метафизики нельзя внутренне, органически вывести ни царизма, ни какой бы то ни было государственности. То, что есть в православии подлинно Божеского, святого, а есть ведь, то не имеет никакой связи ни с абсолютизмом, ни с реакцией, равно как и с революцией, вообще ни с какой общественностью, ни с чем временным. Метафизика православия не заключает в себе никакогообязательного учения об общественности, из нее нельзя вывести никакой, абсолютно никакой государственности (именно мистически нельзя, а исторически все можно), в ней не открывается ещё правда о человечестве и его земной судьбе, нет в ней ещё положительной религиозной антропологии. Так и должно было быть в аскетической религиозной метафизике, предназначенной обратить человека к небу, отвратив от мира, полного греховности, научить человека побеждать порядок природы, в котором царит закон тления. Православие хранило божественную истину в лице своих святых и подвижников, но не могло направить исторической судьбы человечества к святой общественности, к Богочеловечеству, не было ещё к этому призвано.

Историческая церковь, не заключая в себе учения о праведном обществе, фатально приспособлялась к обществу языческому, соединялась с традициями языческого царства. Всякая государственная власть и всякая государственность не христи<анско>-православного происхождения, а чисто языческого, до — христианского. Насильственная государственная власть действует так, как будто бы Христос не являлся в мир, основы её заложены в том богоотступничестве, которое привело к первобытному хаосу; с хаосом этим язычески беспомощно, с кровавым трудом борется человечество, организуясь в государство. Абсолютное государство, и русское, и всякое, есть языческая идея и имеет языческое, до — христианское происхождение; ужасы ничем не ограниченной, деспотической власти — это наследие первобытной дикости и хаоса. Напрасно Философов неудачной формулировкой своей схемы дает всему этому тень религиозного оправдания. Историческое православие соединялось с языческой государственностью, с внехристианским и антихристианским империализмом потому только, что в

[211]

[212]

метафизике его не заключалось никакого определенного общественного идеала, никаких исторических перспектив, никаких ожиданий правды на земле. Это связь чисто отрицательная, а не положительная; цезарепапизм есть человеческий соблазн, соблазн человечества, не принявшего ещё внутрь себя Христа и ищущего внешней опоры, а не особенная метафизика православия. Свенцицкий прав, когда говорит, что тут действуют «силы, противоположные Христу». Папоцезаризм и цезарепапизм[117] — два великих соблазна в христианской истории, две уступки князю мира сего, загипнотизированность блеском его царства. Православие есть неполная истина, и пополняется она ложью, пока не настанет день Божьего пополнения; в нем нет религиозной антропологии, оставалось пустое место, которое и захватывалось князем мира сего. Православные князья церкви и миряне могут сколько угодно оправдывать религиозно абсолютизм, это будет чисто человеческое мнение и человеческое оправдание, само же православие не в силах религиозно оправдать ни абсолютной власти, ни революции, ни какого бы то ни было обращения к земле с положительным общественным строительством. На Вселенских Соборах об этом и не было речи.

Католичество с его папоцезаризмом, с его материально осязаемым авторитетом — было гораздо большим историческим провалом, гораздо более страшным соблазном. В то время как восточная христианская мистика хранила подлинно Божеское, хотя и не заключала ещё в себе человеческого, католичество теряло связь с божеским, в нём было преимущественно человеческое, была ложная антропология, ложная теократическая общественность, соблазн князя мира сего, принявшего религиозное обличие. Папоцезаризм свойствен метафизике католичества, поскольку она есть ложь, неполная же истина православия не может освящать никакого зла, ни папоцезаризма, ни цезарепапизма.

Не религиозным мне показалось настроение статей Философова и Свенцицкого потому, что они слишком злоупотребляют аргументами, взятыми напрокат у революции и прогресса. Можно подумать, что революция и прогрессивность им дороже религии, человеческое как бы вытесняет Божеское. Религиозный человек не должен

[212]