[30]

гиозного сознания есть переживание трагизма бытия, недостаточность для излечения средств только человеческих; только человеческой моральности, скучность вещей только здешних. Не в исполнении закона, не в моральности поведения сущность религиозности, а в томлении по мирам иным, в усилии увидеть свет нездешний. Христос проповедовал любовь, а не моральную законность, не отвлеченный долг.

Характерно, что моралисты в религии, люди твердых моральных вкусов обыкновенно исходят не из трагедии и даже мало к ней чувствительны; трагические разрывы и провалы кажутся им недостаточно «моральными», но в самой религии они хотели бы усилить трагедию как обязанность моральную, как долг самоистязания, как подвиг нравственно–религиозный. Исходят не из трагедии (моральная уравновешенность от слишком большого трагизма спасает), но приходят в самой религии к трагедии, как моральному императиву. Мы идем путем совершенно противоположным, более соответствующим природе вещей. Достоевский открыл трансцендентные глубины религиозной психологии и лучше всех показал несостоятельность моралистической интерпретации религии. Мы исходим из фактов глубокого трагизма нашего бытия, ищем Смысла вещей и приходим к разрешению трагизма в религии, к религиозному исходу из трагизма. Историческое христианство, аскетическое и морализирующее, говорит: Христос умер на кресте и воскрес, поэтому наша религиозная жизнь бесконечно трагична, поэтому жизнь должна быть самоистязанием. Но можно сказать. Христос умер на кресте и воскрес, поэтому мировой трагизм преодолим, поэтому мы спасены, когда принимаем внутрь себя Христа, когда соединяемся с Ним, и наша религиозная жизнь радостна. По мере приближения нашего к религиозной жизни уменьшается трагизм, ужас жизни, скорбь и страдания, растет радость, ощущение смысла жизни, предчувствие спасения. Не ужас во мне усиливается, когда я слышу голос Бога и соединяюсь с Ним,  — ужас проходит. Религия есть трансцендентное ощущение окончательной радости бытия. Трагедия, ужас, страх  — не в религиозной жизни, а вне ее, в недостаточной еще реальности религиозной жизни. Трагическая печаль не покинет нас до последнего конца,

[31]

зло мира воздвигнет гонение на верующих, но религиозная радость растет. Христос приходил к грешникам, любил их и понимал трагедию греха как религиозное испытание, проповедовал избавление и освобождение от мук, спасал людей, а не истязал их. «И если кто услышит Мои слова, и не поверит, Я не сужу его: ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир»[19]. Человечество выстрадало себе новое сознание, лучше раскрывающее истину Христа, чем это делало христианство историческое. Тут мы подходим к проблеме аскетизма, основной для современного религиозного кризиса.

Чисто моральный пафос  — отрицателен, он не творческий, он отрицает зло в себе и в этом отрицании, воздержании от зла, видит добро, добра же положительного не творит. Недостаточно обращают внимания на чисто отрицательный характер нравственности, на ее обуздывающие, ограничивающие, воздерживающие тенденции, и на положительный, творческий характер религии С морализмом связан аскетизм. Аскетизм есть особая религиозная метафизика, враждебная жизни, влюбленная в смерть, путь отрицательный избравшая, от пути положительного отвернувшаяся. Аскетизм  — продукт болезненного дуализма: разрыва между небом и землей, духом и плотью, трансцендентным и имманентным, вечностью и временем, загробной жизнью и жизнью здешней.

В силу исторической ограниченности аскетическое сознание пытается смерть победить смертью же, трагизм жизни  — усилением трагизма, преобразить землю окончательным ее отрицанием, освободить плоть окончательным ее умерщвлением. Аскетизм, столь могущественный в историческом христианстве, подражает не воплощению Бога–Слова и не воскресению Его, спасающему мир, а исключительно смерти Христа, распятию. В сущности для мрачного аскетизма Христос  — менее всего Спаситель, менее всего Победитель смерти, а скорее Учитель умиранья. Слишком часто историческому христианству Христос представлялся не Освобождением и Любовью, не изнутри воспринимался, а все еще казался внешней силой, зовущей к самоистязанию. Только у немногих избранников было интимное отношение к Христу,

[32]

любовная связь с близким существом; в господствующем сознании жил далекий Бог, не столько радующий, сколько пугающий.

Аскетизм последовательный, аскетизм как начало «отвлеченное» [20], превратившееся из средства в цель, а в истории христианства он слишком часто именно таким являлся, должен примириться с неправдой и злом в мире, должен терпеть диавольское насилие, так как в зле этом видит лишний повод для подвига страданья, так как неправдой утоляется жажда самоистязанья. Аскетическая религиозность не имеет в себе сил бороться за освобождение мира, за торжество Царства Божьего и на земле, так как для аскетического сознания свобода и земная правда уменьшат количество поводов к страдальческому подвигу, сделают как бы ненужным самоистязанье. Аскетизм не может обойтись без зла, живет фактом существования зла в мире, злого соблазна, с которым должно бороться; вот почему пафос его в значительной степени нигилистический, буддийский. Аскетизм, пессимистический и враждебный мировой жизни, всегда верит в силу и реальность зла более, чем в силу и реальность добра, находится ближе к черту, чем к Богу. Положительная, творческая религиозная мистика должна вести к ощущенью иллюзорности и ничтожности зла, реальности и могущества Божества.

Забывают, что Христос не сам себя распял, а Его распяло зло этого мира, которое Он пришел победить Хотят, чтобы мы сами себя распинали, от себя предупреждали деятельность зла по отношению к нам. Да, мы должны радостно умереть за религиозную правду, когда зло этого мира станет распинать нас, но не сами себя распинать, не играть роль этого зла по отношению к себе Возлюбить Смысл жизни превыше всего и этой свободной, творческой любовью отсекать все враждебное этому