рении «Три свидания» [25]. Образ «прекрасной дамы», вечной женственности  — не злой соблазн, не искушение, а мистический опыт слияния с Божеством путем положительным; это не отрицание зла, а творчество добра. В другом замечательном стихотворении Соловьев говорит:

Вечная женственность ныне

В теле нетленном на землю идет.

В свете немеркнущем новой богини

Небо слилося с пучиною вод.

Все, чем красна Афродита мирская,

Радость домов, и лесов, и морей,  —

Все совместит красота неземная

Чище, сильней, и живей, и полней [26].

Где же Афродита небесная в исторической церкви земной? Медленно идет в мир вечная женственность, побеждающая тленность старой Афродиты мирской [27]. Нет в историческом христианстве «радости домов, и лесов, и морей». Мы ждем этой «радости». Побольше радостных свиданий, побольше творческих сближений с Мировой Душой, в них истинная религиозная жизнь, подлинный мистический опыт. Ужас морально–аскетической религиозности в том, что для нее открыт мистический опыт единения со злом, с чертом, но почти закрыт мистический опыт положительного единения с Божеством. Благодати нет, радости общения со своим Богом, интимности религиозной нет, религиозная жизнь бедна положительным содержанием. История христианства знает великий образ, о котором почаще следовало бы напоминать всем изуверам, образ  — Франциска Ассизского [28], самого совершенного подражателя Христу. Когда являлся Франциск Ассизский  — являлась радость, от него сияние исходило, звери укрощались, с Богом природа сливалась, земля преображалась от появления этого благодатного человека. А вот Савонарола [29], более характерный представитель исторического христианства, внушал ужас, звал к самоистязанию. Великие преступления исторической церкви против свободы, личности, культуры, антихристианская жестокость церкви, вытекают из ложно понятого аскетизма, из ложной религиозной антропологии или полного ее отсутствия. Но за великого

[37]

праведника, «бедняжку Божьего» Франциска, за несколько восточных святых простятся историческому христианству многие грехи.

Скажут: Франциск был аскетом и аскетом крайним, он венчался с невестой своей  — бедностью. Да, но это не тот аскетизм, в котором мы видим язву религиозной жизни, это не отвлеченный аскетизм, превратившийся в цель, не аскетизм самоистязания, мрака и рабства. У Франциска аскетизм все‑таки был подчинен высшему, положительному, творческому началу, он любил свою невесту  — бедность, так как видел ее несметные богатства. Франциск был «бедняжка», но «бедняжка Божий», а не чертов, как иные мрачные аскеты, полюбившие небытие. Он любил природу и зверей, любил радость, проникал в «иные миры» силой любви, а не мукой и истязанием. Во Франциске Ассизском не было этого страшного дуализма, он как бы уже возвышался над историческими формами вероисповедания и далеко опередил созданный им католический орден. Тот же благодатный религиозный дух сказался в раннем христианском ренессансе, в живописи Фра Беато Анжелико, в искусстве радостном и светлом, в религиозном творчестве жизни, полной красоты. Но того религиозного утверждения «плоти» мира, космоса, которого мы ждем, не было еще в истории христианства. Часто пробовали соединить религиозный дух с эмпирической плотью, с физической жизнью, но мистической, религиозно освященной плоти еще не было в христианской истории мира. С трудом понимает современное сознание, что речь ныне идет о «плоти» как мистическом космосе, а не о физических явлениях, не об эмпирической материи. Аскетический дуализм был особого рода манихейством, признанием самостоятельного метафизического начала материи как злого, противоположного Богу. Но источник зла не в «материи», а в разорванности,