[46]

молиться Богу, независимо от того, существует ли Он реально, или не существует 29. Это иллюзионистская мистика, порождение чисто отрицательной работы последних столетий, разрушавшей все мосты к абсолютной реальности, подрывавшей самое первоначальное ощущение бытия. Это хитрая попытка религиозно утешиться, признав абсолютную истинность позитивизма и атеизма. Критический идеализм в современной философии есть тот же меонизм, ценности и нормы Виндельбанда и Риккерта [38] это  — меоническая святыня. Подобно Минскому, германская иллюзионистская философия предлагает нам молиться несуществующему богу, меону, не сущему, небытию. Уже философия Фихте вела к пониманию бога исключительно как абсолютной цели мира, а не абсолютной его сущности. Для современного анти–реалистического, иллюзионистского сознания Бог перестал быть «он» и в лучшем случае остался, как святой «меон». В меонизме есть тоска и томление, но нет никакой связи со смыслом всемирной истории, нет никакого религиозного исхода. Это  — болезнь современного человека, детище рационализма, не допускающего данности нам реального бытия, продукт «отвлеченного» и чисто отрицательного развития, разрыва с тысячелетним ростом истины в истории.

Значение «декадентской» мистики несомненно, в ней накапливаются материалы для нового религиозного сознания, в ней новый опыт сгущается. Для претерпевших декаданс, для переживших подпольный мистический опыт многие вещи старого мира сделались пресными. Пресен отвлеченно–моральный и отвлеченно–общественный пафос, пресна позитивная, рациональная жизнь, пресно служение рационализированному добру, лишенному индивидуальной интимности и красочности. Нет

29 Главный грех Минского, резко отделяющий его от нас, это полный разрыв между религиозной мистикой и нравственностью. Мистика Минского имеет мало отношения к жизни, нравственность не подчинена мистике, не мистична и не религиозна, а утилитарна. Яд позитивизма и утилитаризма повлиял и на два моральных пути Минского  — путь удовлетворения и путь отречения. Есть один только моральный путь: не удовлетворение и отречение, а утверждение мистической личности. Слабость ощущения мистического призвания личности  — главная беда Минского.

[47]

уже вкуса к простому и обязательному служению благу человеческому, нельзя уже тревожные отпады и провалы предотвратить во имя отвлеченных идей прогресса, нравственности и интересов человечества. Обостряется вопрос об абсолютном Смысле жизни, об абсолютном утверждении индивидуальности, усиливается жажда общения с иными, не пресными мирами. Хотят иных, нездешних, необычайных переживаний, так как здешнее стало невыносимо скучно и серо. Переходят к мистической религии, новой вере, более полному сознанию 30. Но для перехода этого необходимо преодолеть декадентство, которое больно самой страшной болезнью  — потерей реальностей. Обвиняют декадентов в безнравственности, в безумии, в противообщественности и многом другом, но есть одно только сильное обвинение, еще не высказанное,  — в отсутствии реализма, в переживании бытия как иллюзорного, в потере различия между «я», состояниями этого «я» и миром «не–я». Религия эстетизма и есть потеря всякой надежды на реальное бытие, замена реального бытия созерцанием кажущегося.

V

Подпочва всякой религиозности есть первоначальное ощущение объективного, абсолютного Смысла мировой жизни, ощущение связи со вселенской жизнью. Современная потеря религиозности в сущности связана с глубоким пессимизмом. В основе позитивизма лежит неверие в смысл жизни, в Разум мира. Люди, потерявшие религиозное ощущение, пытаются заменить погибший объективный, абсолютный смысл бытия «смыслом» субъективным, условным. Нет сознания безмерной ценности жизни, абсолютного предназначения личности, затмился смысл происходящего, исчезла первоначальная мистическая чувственность. Самая пламенная революционная вера в прогресс, самая могучая энергия, направленная

30 Люди старого сознания и старых чувств проявляют поразительную грубость и примитивность в оценке того, что иногда называют «глубинами сатанинскими» [39], рационализируют и морализируют над непонятной трагедией. Даже Вл. Соловьев оказался не на высоте и читал нотации, взывал к прописям. Побольше чуткости и мягкости, поближе к Христу,  — христиане!

[48]

на благо человечества, в корне своем  — пессимистичны; эта вера  — лишь субъективно–человеческая, иллюзионистская вера, подменившая веру объективную, абсолютно–осмысленную, эта энергия с горя направлена на ближайшее, заглушает ужас бессмысленной жизни. Жизнь не имеет никакого смысла и никакой ценности, в мире нет Разума, нет Добра как силы, поэтому  — будем мы, несчастные существа, помогать друг другу, тесниться друг к другу, обоготворять свое относительное, слишком временное, человеческое существование, будем поклоняться плохой бесконечности прогресса, в котором будущее пожирает прошлое для того, чтобы и его пожрало новое будущее, когда само превратится в прошлое. Бытия полного, вечного, абсолютного по своему смыслу нет и быть не может, поэтому будем цепляться за отрывки, куски бытия, будем жить иллюзией, смыслом, нами самими созданным, выдуманным, а не реально данным. В самом позитивизме, жизнерадостном и бодром, есть что‑то буддийское, так как последняя перспектива и крайний предел всякой позитивистической веры есть небытие, смерть всех и вся, а начало и исход  — бессмыслие данного бытия.

Низко ценится жизнь, не смотрит современный человек на себя как на сосуд с драгоценной влагой, который нужно бережно нести к высшему источнику. Часто герои революции отдают жизнь свою, жаждут жертв, так как жизнь не представляется им ценностью, данной свыше, так как не дорожат они этим бессмысленным существованием. Лихорадочным деланием и слепым подвигом заглушают нередко свой пессимизм, свое неверие в смысл мировой жизни, потерю связи с первоисточниками жизни. Так страшно становится это делание без веры в высшую и окончательную цель, без связи со смыслом объективным, что хотелось бы прописать рецепт толстовского «неделания». Постигнуть смысл жизни, ощутить связь с этим объективным смыслом, есть самое важное и единственно важное дело, во имя его всякое другое дело может быть брошено. Интересно, что исторические религии тоже как бы отчаялись постигнуть смысл жизни, не верят, что человеку может быть доступна Божественная истина, и потому требуют подчинения слепому авторитету. Толстой не проповедует не-