[49]

делания, он предостерегает от «делания», заглушающего ощущения смысла вещей, призывает сделать перерыв, чтобы задуматься над целью жизни. И есть в этом великая правда. Всякое дело, всякий подвиг человеческий должен иметь своей основой веру в объективный смысл жизни, должен связать себя с объективной целью мира. Самой коренной причины этой потери смысла жизни, этого пессимизма, ведущего к самоубиению, этой смерти религии, нужно искать вдуализме старого религиозного сознания, в разрыве между религией и земной судьбой человечества. В исторической судьбе христианства есть что‑то странное и таинственное. Вся человеческая жизнь, человеческая общественность и культура, вся «плоть» этого мира, вся мировая история остались как бы вне христианства, остались анти–христианскими, религией не освященными. Победа христианства в истории была не столько победой христианства над этим миром, сколько приспособлением к этому миру, победой этого мира над христианством. Языческое государство, языческая семья, языческая наука и искусство торжествовали в истории, и церковь противоестественно соединялась со всякой мирской силой, когда потухал огонь костров, на которых сжигались мировая культура и свобода. Не оказалось христианского пути истории, христианского решения проблем общественности и культуры. Христианство торжествовало лишь как индивидуальное религиозное настроение, лишь как путь индивидуального спасения и в очищенном, бескомпромиссном своем виде создавало идеал аскетической, монашеской, уединенной от мира, святости. Что такое святость, соединенная с миром, утверждающая мировую историю, мировую культуру творящая общественность,  — историческое христианство не знает, никакого пути тут не указывает. Все земное признавалось лишь слабостью, лишь уступкой греховной человеческой природе. Евангелие было признано для земли несбыточной утопией. Всякое обращение исторического христианства к земле, к мирской культуре, к государству, было отвратительным компромиссом, падением, предательством или жестокостью. Многому хорошему научило христианство о смерти и индивидуальном спасении, но ничему почти хорошему не научило о жизни и о спасении мира в земной истории. В сущности, старое

[50]

религиозное сознание отрицает смысл всемирной истории, признает всю культуру недоразумением, не понимает предназначения земной плоти. Сама земля для исторического христианства есть соблазн, ни для чего не нужный. Мировое освобождение, мировое творчество культуры есть зло и, скорее, регресс, нежели прогресс. Старая религия сходится с позитивизмом в признании бесцельности исторического прогресса, но первая не любит этого процесса, второй же любит его. И вся наша надежда на религиозное возрождение, на возвращение к нам сознания смысла вещей основана на том, что религия обратится к земной судьбе человечества, осмыслит и освятит великую культуру, обратит нас к творческому созиданию будущей праведной общественности. Новое, более полное религиозное сознание тесно связано со смыслом всемирной истории, с «плотью» мира, с верностью земле [40]. Единственная христианская книга, в которой говорится о завершении смысла всемирной истории, «Откровение св. Иоанна», игнорировалась всеми историческими формами христианства, и апокалипсические пророчества остались непонятыми. Чисто индивидуальная, лично спасающая, от мира отвращающая религиозность нам недостаточна уже, не удовлетворяет нас, она привела к трагическому кризису, к потере смысла всего происходящего в мире. Таинства в исторической церкви совершаются уединенно, не соединяют с людьми и миром, в церкви нет соборности, как ни дико это звучит.

В наших «черносотенных» митрополитах и архиереях, этих фарисеях, продавших Христа, в звероподобных христианах  — кровожадных погромщиках, сказываются плоды религиозного дуализма, как некогда плоды эти сказывались в кострах инквизиции [41]. Историческое христианство создало страшное сочетание личного благочестия с каким‑то озверением и одичанием в жизни, с общественной неправдой и насильничеством. Ведь Иоанн Грозный был «благочестивым христианином»; ведь еврейские погромы, в которых теряется облик человеческий и люди превращаются в зверей,  — совершаются «христианами» во имя своей веры. Сказано: «Не всякий, говорящий Мне: Господи! Господи! войдет в Царствие Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» [42]. И можно

[51]

спокойно не признавать христианами всех этих христопродавцев, защищающих казни и убийства. Но историческая церковь должна смыть с себя позор. Мы подходим к великой проблеме: как жить религиозно, а не только религиозно умирать, как сливаться религиозно с землей, а не отрывать от нее небо. И потому реставрации старой, неполной формы религии для нас не может быть, нельзя повторять старой истории. Религия должна сделаться светской, чтобы мир сделался духовным; не функцией жизни она должна быть, а самой жизнью, всепроникающим духом жизни. Таинства религии должны слиться с таинствами жизни, и благочестие, отвлеченное от всей полноты жизни, противоположное всему, что творится благочестивым в мире, не должно больше существовать. «Христианство» как хождение в церковь по праздничным дням и выполнение мертвых обрядов, и безбожие и бесчеловечие в жизни есть ложь и мерзость. Неудача исторического христианства была в невозможности для него подчинить себе все стороны жизни.

VI

Если бы меня спросили, в чем кризис человеческого бытия, давно уже начавшийся, что надломилось в человеческой жизни и причиняет нестерпимую боль, то я бы сказал: родовое 31 начало рушится, начало личное против него восстало. Человек не может уже довольствоваться натуральным бытием, натуральным продолжением своим, он захотел чего‑то сверх–натурального, сверх–природного, так как в натуральном, природном бытии нет еще личности, соединение людей там безлично, продолжение человечества антагонистично личности. Человечество натуральное есть род, безличная и противоличная сила, метафизико–биологическая стихия, для которой личность человеческая всегда есть средство, капля в море. На безличном родовом начале покоился до сих пор весь человеческий быт, все формы государственности,

31 Понятие рода, родового быта, я употребляю в гораздо более обширном, философском смысле этого слова, чем это принято в науке, которая говорит о родовом строе, предшествовавшем образованию государств. Метафизика рода и до сих пор правит миром.