Когда фарисеи подослали Христу учеников своих и лукавым вопросом: «Позволительно ли давать подать Кесарю?» хотели погубить Его, Христос отклонил удар, не принял вызова и дал простой ответ: «Отдавайте Кесарево Кесарю, а Божье Богу» [46]. Из этого мудрого отказа Христа поддаться фарисейскому лукавству нельзя, кажется, вывести никакого положительного учения об общественности, никакого положительного отношения к государству. Старые фарисеи, по–видимому, поняли, что Христос не хочет открыть истину тем, которые подступают к Нему с таким лукавством, с такими низкими целями. Но новые фарисеи христианской эпохи постарались эксплуатировать ответ Христа в свою пользу, найти в этом ответе оправдание для своих целей, не имеющих ничего общего с Богом. В словах Христа, самых незначительных, быть может, из всего сказанного Им, увидели оправдание государства, освящение государственной власти. И служители христианской веры в истории, и люди к христианской вере равнодушные в этих и только в этих словах ищут ключа для решения мучительной проблемы отношения Христа к государству. Самое лучшее, самое бескорыстное мнение толкует слова в смысле отделения церкви от государства, того, что «Божье», от того, что «Кесарево». Худшее, и в истории христианства

[91]

преобладающее, мнение выводит из слов Христа безбожное и низкое холопство перед государственной властью, освящение любой государственности как факта. Но Христос не мог утверждать дуализма. Он пришел соединить небо и землю, Отца Своего небесного и человечество. Он сказал: «Не можете служить Богу и мамоне» [47], Он учил молиться: «Да будет Воля Твоя и на земле, как и на небе» [48]. Воля Божья и только Божья должна управлять миром. Что же значат эти соблазнительные слова Христа: «Отдавайте Кесарево Кесарю»? В них тщетно было бы искать раскрытия тайны соединения людей, организации человеческого общества. Кроме нежелания Христа открыть фарисеям истину о Божьем соединении, кроме отражения их лукавства, в словах этих можно найти только один смысл: монета  – динарий, на которой изображен Кесарь и значится его надпись, принадлежит царству мира сего и князю его,  – это не Божье, не эту монету нужно нести Богу, Божье  – иное. Вот и все. Христос скорее осудил тут все «Кесарево», так как для Христа, конечно, только «Божье» было хорошо и все должно было быть «Божье». В непонятых словах, эксплуатируемых для низких целей, Христос произнес свое отречение от римского государства, признал его безбожным, Богу ненужным, но облек этот отрицательный суд в форму, которая не давала возможности фарисеям погубить Его, так как час Его еще не настал. В словах Христа, в Его разделении на «Божье» и «Кесарево» сказался дуализм нового христианского сознания и старого языческого государства. Человеческая ограниченность возвела этот дуализм в закон; христианство в истории, вместо того, чтобы преодолеть дуализм и «кесареву» общественность превратить в «Божью», подчинилось «Кесарю», отреклось от «Божьего» на земле.

Часто пользуются еще для государственных целей словами апостола Павла в послании к Римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога» [49]. Не думаю, чтобы слова Павла нужно было считать непреложным авторитетом, чтобы слова его могли быть руководством для всех эпох, он мог ошибаться, как и всякий человек, он не Христос. Но как все‑таки можно понимать эти слова? Если толковать так, что всякая власть от Бога, то получается вывод чудо-

[92]

вищный, противоречащий всему Евангелию, всем истинам христианской веры. Ведь нельзя же признать, что власть Нерона от Бога? Нужно думать, что у Павла идет речь о покорности только той власти, которая от Бога, которая божественна, а не безбожна.

Странное есть противоречие в историческом христианстве: с одной стороны, оно отказывается от создания Царства Божьего на земле, отворачивается от мира, признает евангельскую истину как бы бессильной преобразить землю и спасает людей в уединении, призывает к аскетическому отрицанию злобы этого мира, суеты его, а с другой  – усердно поддерживает царство не Божье на земле, о царстве мира сего заботится, охраняет устои земной жизни, нехристианскую государственность, нехристианскую семью, нехристианскую собственность и пр. и пр. 1 Историческая церковь не нашла в себе сил сказать свое слово о ходе всемирной истории, о смысле совершающегося на земле, творимого в миру, но у нее хватило сил охранять то, что создавалось вне религии и явно против Бога; церковь мало говорила об общественности христианской, но усердно поддерживала общественность анти–христианскую. Как поразительна эта приверженность исторических христиан к благам этого мира, как позорна в этом отношении история духовенства, как боятся христиане разрушения всякой крепости на земле, хотя должны знать, что крепость эта воздвигнута не во имя Божье и не Божьими силами! Христианство в истории не преодолело того дуализма, для которого только на небе есть святость и правда, на земле же может быть только низость и неправда. О, как эксплуатировалась эта любовь к греховности, этот безнадежный взгляд на греховность всего земного. Говорят: совершенный христианин может быть только аскетическим отшельником, может только уйти от мира, закопать себя в землю, тот же, кто остается на земле и служит миру, должен жить не по–христиански, должен поклониться языческому государству, семье, собственности, языческой культуре, язы-

1 Средневековая католическая теократия пыталась преодолеть этот дуализм, соединить мироотвержение с миродержавством церкви, но укрепила дуализм еще более и не осуществила своей задачи, хотя и дала миру великую идею. См. замечательную книгу Эйкена «История и система средневекового миросозерцания» [50]

[93]

ческим удовольствиям 2. Христиане, по–видимому, окончательно признали христианство неосуществимым и утопичным и потому не пробуют даже его осуществлять. Вот и Л. Толстой, так много сделавший для раскрытия противоречий исторического христианства, для обличения его отношения к государству и миру, сам отравлен христианским аскетизмом, для него культура остается языческой и святость не соединима с благословением земли. В Средние века христианский дуализм был трагичен, и в аскетическом борении духа была красота; в Новое время дуализм и аскетизм христианства выродились в лицемерие, ханжество и пошлость.

Евангельских источников для определения отношения Христа к государству нужно искать не там, где обычно искали их с целями предвзятыми, с тайным желанием оправдать зло. Христос навеки определил свое отношение к государству, дал оружие для религиозного суда над государством, отвергнув третье искушение диавола в пустыне, искушение царствами этого мира: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи» [51]. Достоевский, только Достоевский в «Великом Инквизиторе» понял, как никто и никогда еще не понимал, что государство, царство, меч Кесаря есть одно из искушений диавола, отвергнутых Христом. Он не сумел этой истины применить к православию и самодержавию, но все же он остается самым глубоким, быть может, первым анархистом на религиозной почве, отрицавшим государство во имя теократии, провозвестником окончательной свободы во Христе,  – религиозной общественности. Идея государства, взятая отвлеченно, как начало самодовлеющее, как власть суверенная, есть и исторически и логически царство мира сего, внерелигиозное устроение человечества, неизбежно переходящее в обоготворение государства, в жертву которому приносится и личность человеческая и сверх–человеческая правда. Идея Кесаря, взятая в отвлеченной, самодовлеющей форме, есть поклонение «князю» мира сего и мечу его, обожение человека вместо Бога. Искушение обожествленным государством и обожествленным