Во имя личности, ее содержания и свободы должно отказаться от самодовольного обоготворения человеческой личности, от суверенного человековластия и отдаться Боговластию, навеки укрепляющему самую идею личности, абсолютно устанавливающему ценность ее свободного самоопределения, ее свободной совести, ее свободного слова. Только в Божественном, вселенском характере воли, правящей миром, можно искать гарантии, что значение личности будет безусловным, ни от чего временного не зависящим, что права ее будут неотъемлемы, что свобода ее будет поставлена выше пользы человеческой и случайных желаний человеческих. Участвовать в осуществлении власти чисто человече-

[121]

ской, себя обоготворяющей, на охрану правды земной претендующей, мы не можем, так как никогда не забудем о личности, никакой общественный строй не признаем предельно праведным и не захотим, не сможем поддерживать его насилием. Это не есть отказ принять на себя ответственность за судьбу человеческого общества, отказ организовать общественность и гармонизировать земную жизнь, это только переход на иной путь, не самодовлеюще–государственный и отвлеченно–политический, не насильнический, не человековластный.

Претензии всякого фактического государства быть верховным хранителем справедливости, восстанавливать закон добра путем карательного права  – наглы и бессовестны. Государство обыкновенно карает тех, которые ему вредны и неудобны, которые посягают на застывшие формы закона. Не всякое государство есть начало объективное. Оно заменяет кровавую месть, из хаоса рожденную, местью холодной и безличной, убийством сознательным. И убийство законное во много раз хуже убийства беззаконного, так как законно убивающий не отвечает за свое преступление, так как холодно убивает и убивает беззащитных. Не только позорная смертная казнь, но и вся почти карательная система государства все еще есть холодная, безличная, сознательная жестокость и убийство. Право всякого данного государства наказывать есть право силы, а не сила права, право это царит во имя утилитарных целей, хотя и прикрывается нередко целями высшими. Преобладающая государственная теория карательного права есть теория устрашения и она более всего соответствует страшной практике государства. Тут обнажается все, что есть злого в государстве. Вечный позор тем мыслителям, которые защищали теорию устрашения и прислуживались государственной силе. Метафизическая теория возмездия немногим лучше, хотя имеет такого гениального защитника, как Кант. Организовать месть, превратить древнюю кровавую месть в безличную, но не менее жестокую,  – вот миссия государства, которая и до сих пор многих ослепляет. Но карательное право может иметь два оправдания  – охрану человеческой личности от насилия злой воли, от звериной стихии и  – исправление злой воли, преображение стихии звериной в человеческую. Право организо-

[122]

ванной общественной борьбы со злом, зверством и преступлением не подлежит сомнению, это долг рыцарства направлять общественные силы на предупреждение всякого насилуя, убийства и разбоя, но охрана слабых от посягательств сильных и постановка злых и преступных в условия, при которых воля их могла бы переродиться и очиститься, не достигается насильственными путями старого государства. Для этого необходим морально более высокий общественный союз, необходима сила не государственная уже, а и религиозная. Ведь перерождение государства в церковь, переход от общественного насилия и принуждения к общественной свободе и любви есть абсолютная норма общественного развития. Я не проповедую толстовского непротивления злу, необходимо проповедовать противление, но иными путями, не злыми же, не столь насильническими, не нужно уподобляться в противлении тем преступлениям, против которых боремся, не нужно подражать преступникам, как это часто делает государственная власть. Стремление отстоять порядок, охранить свои утилитарные цели, создать государственную твердыню во что бы то ни стало, всеми средствами, все признать дозволенным для этой цели  – это диавольский соблазн, это злое, инквизиторское начало.

Царство формального права, царство отвлеченного закона, как верховного начала, не только висит в воздухе, разъединенное с живыми недрами земли, но и в последовательных своих выводах явно превращается в что‑то бесчеловечное и злое, в нем потухает искра Божьей правды права. Только право, соединенное с любовью, может создать в мире правду, правду не только формальную, но и материальную. Ниже мы увидим, каким путем в основу организованной общественности могут быть положены начала свободы и любви, уважение к личности и проникновение абсолютными идеями. Для этого прежде всего должен быть отвергнут вслед за Христом соблазн Великого Инквизитора, диавольский соблазн опеки над презираемым человечеством, соблазн счастья, поглотившего свободу, соблазн стадности, поглотившей личность, соблазн человеческого государственного устройства, не подчиненного высшей правде и смыслу. Все это относится не только к старому абсолют-

[123]

ному государству, враждебному обществу и народу, но и ко всякому новому, общественному и народному государству, обоготворившему пустую форму, пустую волю, признавшему народовластие, основанное на суверенной народной воле, как высшим и последним принципом. Государственные формы сами по себе религиозно–нейтральны, безразличны, так как относятся к категории временных средств, а не вечных целей. Но слишком легко государственные формы превращаются в силу антирелигиозную, в соблазн Великого Инквизитора, слишком часто становятся началом отвлеченным, самодовлеющим, обожествленным. С религиозной точки зрения очень мало имеет значения различие между конституционной монархией и республикой, конституционная монархия может быть в известных условиях даже лучше республики (английская монархия лучше французской республики), но всякая тенденция обоготворить монархической принцип, воздать Божье Кесарю также антирелигиозна, как и тенденция обоготворить народовластие в республике. Религиозным идеалом общественности может быть только теократия. На пути к теократии нейтральная государственная среда раздваивается и выделяется из нее то злое начало, с которым предстоит окончательная религиозная борьба. Все государственники, все политиканствующие слишком ждут спасения от внешнего, от бессодержательных форм и внутренно–пустых организаций, от суетливого устроения, слишком механически смотрят на общественную жизнь. Наша вера  – органическая, и мы ждем спасенья прежде всего от внутреннего, от радикальных изменений в содержании жизни, от новых переживаний и новых чувств, соединенных с новым сознанием.

Еще раз повторю: «христианское государство», в форме папоцезаризма и цезарепапизма [65], есть ложь и обман. Политическая демократия, открывающая формальные признаки для выражения воли народной в представительных учреждениях, утверждает истину чисто отрицательную. В политической демократии народная воля есть продукт количественных комбинаций, сложения и вычитания индивидуальных воль. В комбинациях этих исчезает качество индивидуальной воли и не получается еще нового качества воли всенародной. Народовластие, как высший, суверенный принцип, не может гарантировать