Демоническая природа социал–демократии особенно обнаруживается в эпохи революций, обнажается в стихии революции. Революционная социал–демократия окон-

[143]

чательно превращает всякую человеческую личность в средство, безличная стихия насилия и властвования достигают своего высшего выражения и уподобляются революции по духу своему и по приемам борьбы той консервативно–реакционной силе, против которой направлена, власть которой жаждет свергнуть. Просыпается зверь политики, взаимного истребления, зверь, не знающий пощады. Старого зверя новым зверем и хотят изгнать и изничтожить, но новый зверь оказывается все тем же старым зверем, старым насилием, старой жаждой политического могущества и власти, старым раздором в человечестве. И происходит постоянная борьба внутренней очистительной правды революции с злым зверем революции, гуманизма с озверением, освобождения с изнасилованием. Революционное восстание против насилия над личностью слишком часто само превращает личность в средство, смотрит на современное поколение, как на удобрение почвы для поколений будущих. Зверь политики, превращенной в отвлеченное начало, раздирает сейчас несчастную Россию, обливает ее кровью, и революционный социализм хочет дать волю этому зверю, довести его до полного воплощения в жизнь. О, как безумна и преступна мысль, что можно вывести теперь Россию из того ужасного состояния, в котором она находится, путем одной политики, оторванной от высшего центра жизни. Эту потерю ценности жизни, эту кровавую жестокость, казни, убийства и разбой не преодолеть никаким политическим насилием. В русском народе должно загореться новое сознание ужаса происходящего, новые кровные чувства должны стать органической гарантией свободы и минимума жизненной гармонии. Революционеры смотрят слишком механически на жизнь, не видят органической глубины народной жизни. Демон революции жаждет крови и человеческих жертв, подобно демону реакции, который совершил уже свои неслыханные преступления. Революционеры исповедуют языческую религиюжертвы, а не христианскую религию любви. Против этих демонов должна восстать новая сила духа, в душах людей должно что‑то измениться, что‑то переродиться.

Социализм останется демоническим и насильственным до тех пор, пока не подчинится религиозному началу жизни, не превратится в функцию религиозной жиз-

[144]

ни, пока не оторвет своего дела от стихийной борьбы корыстных человеческих воль и не свяжет его с благоговейным подчинением Воле сверх–человеческой, не откажется от своей самостоятельности и верховенства. Социал–демократия хочет насильственно, путем внешней необходимости соединить людей, создать механизм, а не организм, стадо, а не человечество. Ей чуждо соединяющее начало любви, мистическое притяжение частей мира, поэтому под внешней соединенностью и организованностью социалистического общества всегда будет скрываться внутренняя разъединенность, будет ощущаться мучительная насильственность соединения. Не из свободной любви рождается механизм социалистической общественности, а из горькой необходимости, вынужденно создается из страха гибели. Не понимают социал–демократы, что задача человечества не в том, чтобы насильственно создать тот или иной строй и им осчастливить всех, а в том, чтобы победить грех и зло, внутренне соединить свою волю с Божьей, полюбить Бога и любовью завоевать себе богатства полевых лилий. Никогда, никогда социал–демократическая религия не преодолеет ужаса уединения и оторванности от мира и не освободит от насилия и необходимости. Социалистическая гармония не может быть осуществлена злобой и насилием, неуважением к высшей воле и самообожанием. Социал–демократия гордится своим радикализмом, но радикализм этот кажущийся, определенный по критерию базарной суеты. Ничего радикального, коренного нет в социалистической революции, так как все остается на поверхности жизни, в области внешней социальности, вращается в призрачной феноменальности. В социалистическом перевороте нет прикосновения к иным мирам, нет изменения в основе человеческой и мировой природы, в корне вещей. Все остается по–старому, меняется только одежда, внешность, и это называется, почему‑то, радикализмом. Правда, много говорят о новых социалистических чувствах, о социалистической психологии, но ведь этот новый социалистический дух целиком коренится в мещанском обществе, тождествен с буржуазным пониманием окончательной цели жизни, подобно буржуазному духу подчиняет личность и свободное ее призванье устроению земного здания, предает за хлеб зем-

[145]

ной великую мечту о небе. Происходит только арифметическое перераспределение благ, уравнение того, что и раньше было, но переворота никакого не происходит, ничто новое в мире не появляется. Социал–демократическая религия продолжает мещанско–буржуазное дело устроения жизни, укрепления царства земного и последовательный буржуазный позитивизм должен привести к социал–демократизму. «Новый» человек будущего социалистического общества и есть последовательный, окончательный «буржуа», гражданин этого мира, устроивший благополучно мир. В социал–демократии нет никакого противоядия от мещанства, от неблагородства будущего социалистического человека, для этого она недостаточно радикальна. Социал–демократическая религия очень крайняя и в своем роде предельная, но не радикальная, не глубокая, это религия призрачного бытия, действительного небытия. А может ли быть небытие радикально, имеет ли небытие корни в основе мироздания? Социал–демократическая религия не уничтожает царства мещанства, а всех делает мещанами, чтобы были «миллионы счастливых младенцев». «Счастливые младенцы» так и умрут, не ведая смысл жизни, не исполнив своего высшего предназначения.

Демонизм этой религии страшен потому, что страшно небытие, что страшна безличность, что страшно мещанское счастье этого мира, пустое, освобожденное от вечных ценностей. Поразительно, до чего отсутствуют в социал–демократии поэзия и талантливость, до чего невозможен в ней гений. В социал–демократическом духе нет никакого стиля, дух этот убивает стиль в человеческой жизни, революционеры с религиозно–социалистическими надеждами всегда бесстильны. Ведь стиль есть кристаллизованное богатство бытия, есть качество, а не количество, индивидуальность, а не массовая безличность. Стильная культура связана с глубочайшими различиями в мире, с подъемами, а не с всеобщим безразличием и безличием. В лучшей части аристократии было много благородных, дорогих нам черт, которых нет, увы, в нарождающейся демократии, нет в ней рыцарства и мало в ней благоговения к священному. Есть вечная эстетика в старом стиле, есть прелесть в старых вещах, в иных старых чувствах, а демократы новой религии не

[146]