17–18.4.1974

Когда поезд проходит, ближние предметы летят, по ним ничего не понять и их почти не видно, а медленная смена дальних показывает реально проходимое расстояние. Смена дальних… Перемену ближних мы не замечаем, а дальние вдруг становятся другими — или мы вдруг переставляемся на другое место? Domine, amo te nunc, et volo аmаrе te ex toto corde meo usque ad mortem. Верно сказано, что истинная любовь, то есть единственная, заставляет забыть любовь к людям. Но не самих людей. Сами люди становятся братьями и сестрами. Только через это отношение, к братьям и сестрам, ближнее, семейное, деревенское, возможно что‑то между людьми. Иначе — Götzen, страхи, чудища, отчуждение, фантазмы, перенесения, Левиафан, бюрократия, смерть. Хулиганство тем держится и в том его оправдание, что оно устанавливает первобытный рай прямого отношения между человеком и человеком. Но так как помимо этого в нем ничего нет, оно тут же и прогорает, как остановившийся кадр в любительском кинопроекторе.

21.4.1974

, горячка и обломовщина: не думать, что из них в человеке преобладает одно или второе. Насколько углубится одно, настолько обострится второе. Ночное видение равновесия, прохождения по узкой сухой кромке между огнем и болотом. В огне ты лжешь, в болоте говоришь слишком много правды; ни там ни здесь ты не можешь молчать. Огонь заразителен, и ты собираешь на свою голову грех; болото отвратительно, и ты даже вне греха.

22.4.1974

Милость к миру не только возможна; мир это все что у нас есть и все нам здесь бесконечно дорого, важно; но как раз для этого надо из мира выйти. Sancta indifferentia. Или, что то же, не выйти. Ты любишь и не знаешь что любить, но ты знаешь что для твоей любви здесь и сейчас есть что любить. Ты просишь чтобы с глаз спала пелена и открылся свет. Ты готов лучше ошибаться и падать чем зарыть талант, ты не хочешь выпустить талант из рук, доставая его. Но именно в этом крест и труд, смело пройти все испытания, не говорить заранее, что что‑то не для нас. Хотя выйдя из испытаний мы с облегчением сбрасываем тяжесть и видим, что легко. Тяжесть конечно не от Бога, но это не значит что мы должны сбрасывать всяческую тяжесть. Но здесь дело в другом. Как две колесницы на повороте, рвутся вперед две мысли. Люди даны нам чтобы жить для них и среди них, как же еще, для кого же еще. Просто они то же что ты, не лучше и не хуже. Что для тебя, то и для людей. Sancta indifferentia.

Meditatio. Вверх и вниз, по невидимым водам, плывя в океане, где неужели есть безжизненное? Или идет собирание

Первобытное мышление очень похоже на наше. Примечание Бердяева в начале «Назначения человека»: «То, что Леви–Брюль считает характерным для mentalité первобытного общества, т. е. приобщение к познаваемому, соучастие в нем, и есть в сущности настоящее познание бытия. См. его замечательную книгу «Les fonctions mentales dans les societés inférieures»».

10.5.1974

Любовь не привязывает к плоти, и спасение не в торможении привязанности, а в восхождении через сильную привязанность к любви.

10.5.1974

Советский человек = религиозный энтузиазм + принципиальная темнота +… Третий элемент, как раз вот когда ты это пишешь, хватает тебя за шиворот. За его именование ты можешь в него попасть. В нашей стране есть Сибирь, урановые рудники, холод, грязь, неуют казарм. Третий элемент элементарное, разгульное, одичалое варварство и рабство. Хороша ли культура, вырастающая на такой питательной среде. Выросшему на ней неуютно, скучно, он часто в тягость себе и другим. Неприятно и то, что воспитанных так много, все такие одинаковые. Никуда и не скроешься, везде одно и то же. Таракан заползает в какую‑нибудь дыру, где поглуше да потеплее, затягивается паутиной и сидит, трясется не от божественного страха. Но и здесь ты вдруг встречаешь настоящее. Ты не ведаешь, как его назвать, хмуришься от лучика света, пытаешься может быть его разоблачить. Ты скиф, большой психоаналитик, зорко подмечаешь фальшь, тебе угодить трудно. Но не удается, упрямый лучик светит, и ты ужасаешься: ведь это в твою берлогу в лике смиренном заглядывает Сам всемогущий Творец. Одолевает страх и понимание круглого своего бессилия, вся медвежья сила, накопившаяся в тесной берлоге, перед танцующим лучиком ничто, пылинка. Но одновременно с этим страхом короста прежнего страха спадает. Потому что знаешь неведомо как, что не только твоя собственная костоломная сила, но и вся гнетущая громада перед тонким лучиком отступит. Что поставит в противовес махина, если тронулась ее ось? Сама ее тяжесть ей тогда в урон. И что одна страна, когда целый мир «ничто перед Индрой». Слава в вышних Творцу пресвятому, слава Его сердцу, чистому и непоколебимому средоточию истины.