Но в Боге знаки и символы совпадают. Только у Него всякий символ заранее известен, т. е. всякий символ есть знак, и наоборот всякий знак узнается таким же образом, каким и сотворяется: знаки Бога не условны и не плоски и прочесть их то же что создать, воссоздать.

20–21.9.1976; 27.9.1976

Секрет стиля. О чем бы ты ни писал, воссоздавай смысл в том что пишешь. Кажется, будто ты захвачен и увлечен потоком; но нет, ты движешься в нем к своей цели. Так ты ничего не отвергаешь и ничего не выделяешь, проклиная и восхваляя. Оставь все фигуры и образы только как орнамент, соблюдая одно: жест и поступь твоего прямого тела. Наиболее мужественные умы и вообще обходятся без орнамента. Правда и неправда никогда не складываются без нас (стоики). Ты только отступишь от правды, когда станешь выяснять ее: правду не выясняют, а участвуют в ней. «Вполне объективное изложение»? Это химера. Но нехорош и цинизм, когда все превращается в материал ради торжества стиля, часто с попранием говорящих в материале голосов. К сожалению, к этому близок автор, заявивший в качестве своей программы диалог со скрытыми в материале голосами.

14.9.1976

Λέγειν: единое дело собирания услышанного. А услышано слывущее: то, что надо отобрать, отметить. Первоинтуиция уборки урожая, как сказал бы Лосев. Почему мы все ходили вокруг неоплатонических Единых и не могли понять в чем дело, понимали букву и музейно хранили ее? (Здесь Евангелие корректива к философии.) Lesendes Legen — это конечно единый процесс: взял — беру, т. е. уже несу. Мы не срисовываем являющееся по внешним ему канонам, говорим не о нем со стороны, а от него, и не нечто, а все от него беря.

Сентябрь 1976

Слово подобно человеческой единице. Его так же легко брать для учета и управления. Хотя по смыслу между словами огромная разница. Бывают массы подчиненных слов, а немногие идеологизированные слова завладевают всем сознанием.

10.10.1976

Слушая старца Тавриона под Николин день. В его голосе есть тишина, интимность, близость. Они разоружают, хотя и требуют напряжения: напрягая, освобождают (ложь самого по себе разоружения и расслабления). Обычно перед необходимостью напряжения человека берет тоска: опять труд! И хам сердится: опять отдаление от природы, опять нарушение биоритмов, опять накручивание неестественности. Но этот труд, эти вериги снимают тяжесть и возвращают природе искаженное. В словах старца есть тайна, волшебство тишины освобождения. Старцы наши мудрецы, как в Германии философы, наша лучшая и высшая мысль. Языком притчи и далекой сказки в стеснении, всепонимающим языком откровения на свободе, но так или иначе учительно, пророчески. Страшная тяжесть. Народ, который от иудеев унаследовал быть теплицей веры. Пока это только дырявое корыто. Сколько еще предстоит перенести. Не случайно старец все время говорит о крепости: «Хорошо, крэпко!».

18.12.1976