16.4.1977

Что на самом деле было? Аверинцев говорил на одном выступлении в Университете, что ответ на этот вопрос фатально неоднозначен. Нельзя сказать что просто по–разному расцвечивается одно и то же. Рассказывающий имеет право участвовать — а не просто быть наблюдателем — в событиях, включает в них себя и тем распространяет на них свой замысел о происходящем. Если он не будет участвовать, станет механическим передатчиком, он будет считать что не достиг должной для человека действенности, чего‑то нужного не доделал. Рассказывая, человек именно больше всего честно стремится передать, как именно оно было на самом деле без всяких изменений или окрасок с его собственной стороны. Высшей действенности, подлинности по сравнению с другими, которые не столь точны, он хочет достичь именно за счет правды. И именно в этой точности передачи, правдивости источник расхождения. Чем вернее хочет быть человек событию, самому себе, слушателям, тем дальше событие сдвигается от фотографии к толкованию! Человек лишает себя права просто видеть его, обязывается видеть его верно.

Тем самым событие, его облик и смысл, вырывается из‑под власти человека, потому что усилиями этого же человека приобретает свой «истинный» ход, и как человек может остановить то, о чем сам всего больше заботится. Торжествует желательность отразить событие верно, ради этой желательности человек согласен слышать и видеть что угодно, даже крайне нежелательное. Типично описание ужасного, неправильного, торжествующего зла и соответствующее окрашивание событий в порядке выполнения долга сообщить правду.

История совершается в этой неприкосновенной для человека, потому что старательно обеспечиваемой им, сфере правды событий. Поэтому никакой договор об истории невозможен: условленная история будет принята лишь условно, народ затаит в себе другой образ ее, пусть уже не просто невысказанный, но и совершенно неясный. Отсюда неприступность, неконтролируемость истории. Она рок, фатум, судьба: сказанное не так, как хочет человек, а как оно есть. Чем больше человек хочет увидеть в истории истинного смысла, тем больше в ней рока.

17.4.1977

Страстная пятница. Грешная и злая, злая и грешная толпа перед казненным. Все‑таки Христос выкупает не этого вот грешного человека, который наблюдает его, чтобы он и дальше грешил и наблюдал, а Человека в нем, идею человека, Адама, которая так затмилась из‑за подданства злу и греху. То есть он выкупает человека против этого злого грешника, вопреки ему и в осуждение ему, даже в окончательное осуждение ему. Таким, каков я есть, я Богу не нужен.

8.4.1977

Пасха. Но ведь в ней не только светлая сторона. Пасха еще и еще раз оставляет позади осужденных, гонителей, лишая их радости навсегда. Кажется, русский 19 век мало понимал эту строгость Пасхи, слишком верил, что каждая Пасха еще и еще раз втягивает на просторные стогна спасения всю громадную, косную массу. От этого веселье Пасхи отяжелялось и озабочивалось, благодать растрачивалась на оправдывание неоправдываемых, лик Христа–Тигра тускнел, масса верующих приобретала сложные и отчуждающие, пугающие черты. Характерно, что возмездие пришло размахивая мечом безжалостного разделения, отсечения. Не все переваливают через великий рубеж, смыкающий небо с адом, многие сгорают, не говоря уж о том что остаются в Египте. В Евангельском рассказе далеко не все ликуют после Воскресения. Во всяком случае было бы полезно смирение на Пасху, неверие в гарантированную радость.

10.4.1977

Читая «Федона». Нет, Платон не учил толпу и не хоронил ее мертвецов, как и Заратустра. Он и не сторонился ее и не стеснялся, не хуже Суворова, ходить по телам. Мы как Иуда раздадим все масло бедным и не поклонимся Истине, если перетолкуем Платона в воспитательном, озирающемся, осторожном смысле. Тут издевательство и бегемотство, а не осторожность. Платон на горах и в священных рощах, он говорит только с живыми. Это печально, но это факт. Город мертвых никто не посещает, горы трупов никто не хочет убирать, никогда их не уберет. Мертвым придется позаботиться об этом самим.