Но сейчас речь идет о другой возможности: о новой партии, о национальной партии, которая сменит коммунистов, сохранив их политическую систему. Это проект русского фашизма, с наибольшей яркостью выдвинутыйевразийством.

    Фашистский проект нам представляется наиболее утопическим и наиболее вредным вариантом русской диктатуры. Всюду, где удается фашизм, он побеждает как революция, несущая  бурную пену радикальных и  реакционных страстей. Огромное народное волнение, потребность коренной ломки  являются предпосылками  фашизма.  У него с коммунизмом   слишком много общих  корней. В фашизме, в его организациях молодежи изживает себя та же самая буйная, тираническая активность, что и в русском комсомоле. Возможно ли раздуть догорающий пепел революции в новый пожар? Ввергнуть в новую революцию страну, едва живую  от тринадцатилетней революционной  горячки? Это противоречило бы всем предпосылкам  народной психологии. Не только масса, но и активное меньшинство уже выдыхается, уже просит покоя, тянется к личной жизни. Оно может  поддержать деспотическую власть, но не власть революционную,  без передышки играющую   на нервах. Не власть идеологов.      Довольно политграмоты, довольно агитпросветов. Для России сейчас это кушание столь же питательно, как касторовое масло. Но для нее сейчас оно было бы  и самым вредным  политическим блюдом. Власть идеологов означала бы новое удушение русского творчества. Клин не всегда вышибается клином, и после марксистского отравления отрава еввразийская или иная, в лошадиных дозах, в государственном масштабе, могла бы просто прикончить  русскую культуру. Совершенно безотносительно к проценту содержащейся в ней истины, если бы даже

==259

этот процент был доступен вычислению. Самый факт огосударствления мысли, науки, искусства означает их медленную  смерть — поскольку речь идет о высших видах творчества, а  не о декоративных или утилитарных его разновидностях.

    Но  и единоличная диктатура может иметь самое различное политическое и социальное содержание. Ее социальное содержание довольно однозначно определяется самыми  противоположными     течениями  современной  России. Но ее политическое лицо? Станет ли она мостом к  монархии или к демократии или же будет стремиться увековечить себя как политическую форму?

    Благо России — как мы его понимаем — в том, чтобы  грядущая диктатура имела демократическое содержание.  Это значит — поставила бы своей целью привести народ к  демократии. Будет ли она действовать с соблюдением демократической легальности, не важно. Это, может быть, и  нежелательно, ибо легальность покупается ценою лицемерного извращения института. Лучше не устраивать выборов,  чем подтасовывать их, лучше не иметь парламента, чем  иметь подкупленный парламент. Демократический характер диктатуры в том, что ее цель (как римской легальной диктатуры) —  сделать себя ненужной. Она должна готовиться к будущему, когда сможет передать власть народу. Но горе ей, если она швырнет эту власть в пространство и не найдется рук, способных ее принять. Это значит — власть достанется новому диктатору, достаточно жадному до нее или нафанатизированному идеей, который не отдаст ее никому добровольно. Тогда изживание диктатуры потребует новой революции.

2. Монархия или республика?

   С известной точки зрения, мы будем правы, утверждая, что этот вопрос для современной России лишен актуальности. Принципиально  он интересует лишь немногих доктринеров — или рыцарей идеи. В котле революции перекипели  вековые  политические  страсти. Современное поколение в России примет всякую власть, которая обеспечит ей минимум  свободы — не политической, а гражданской: бытовой, хозяйственной, культурной. Если бы чудом России свалилась с неба монархия, обеспечившая ей этот минимум,  она, вероятно, не встретила бы сопротивления. Честные люди всех оттенков политической мысли объединились бы с ней для сотрудничества в общем национальном деле. Продолжая рассуждать теоретически, можно указать даже

==260

на некоторые преимущества, связанные с монархической формой именно для пореволюционной России.