же Церковь поспешила отмежеваться от монархии, с которой была связана тысячелетиями. Но монархия не может  жить без монархического сознания. В этом ее коренное отличие от республики, которая возможна и без республиканцев. В самом деле, власть одного человека или одной  семьи над народом настолько противоречит современному  рациональному понятию о государстве и вместе с тем природе власти как реальной силы, что может питаться только  мистическим чувством или глубоким уважением к традиции. Современные монархии  легко гибнут, но с трудом  строятся. Их шаткие постройки держатся уже не на выветрившейся мистике, а на расчете политиков, эксплуатирующих еще не растраченный фонд традиций.

    Современная Россия — страна воинствующих рационалистов или безбожников. Tpaдиции сметены в ней так радикально, как  может быть, еще ни одной революцией в  мире. Революция обнажила тот психологический склад в  народной душе, который определяется «простотой» как высшим  критерием ценности. Все мы знаем этот чисто русский критерий в применении к искусству, к этике. С «простотой»  прекрасно  вяжется мужицкая   республика,  возглавляемая Калининым, но никак не вяжется мистика  «помазанного» или наследственного царя.

    С другой стороны, династия. Говорить серьезно о монархии в России — это значит говорить о реставрации Романовых. За годы революционных войн ни одно имя не завладело  настолько народным воображением, чтобы на нем можно  было основать надежды новой династии. Только Ульянов мог  бы, если бы хотел, начать новую династию в России.  Безличность революционной эпопеи, отсутствие кандидатов в русские Наполеоны связаны именно с этой стихией«простоты»,  которая раскрывается в русский революции. Ни один герой  не выдержал бы мужицкой усмешки. Ни один красный командир не посмел разрядиться, как Муссолини, в золото и  петушиные перья. Русская революция органически не способна дать Наполеона. Остаются Бурбоны.

   Но  Бурбоны — то есть Романовы — это уже не безразличная политическая форма. Это имя — можно утверждать  с полной определенностью — ненавистно огромному большинству  русского народа. Два последних царствования  крепко связали династию  с дворянством и сословным  строем. Вся ненавистная народу классовая пирамида упиралась в эту верхушку. Народ, который веками старался отделить царя от боярства, перестал делать это различие. Не  республиканская ненависть к «тирану», а мужицкая ненависть к барину делает невозможным для него возвращение "«первого дворянина» на трон.

    Народ  столетиями лелеял царскую легенду, в жертву ко-

==262

торой были принесены гекатомбы русской интеллигенции. Теперь выросло поколение, воспитанное уже на другой, антицарской легенде. При полном отсутствии исторического образования, современный юноша  плохо отличает век Ивана Грозного от времени Николая II. Он искренне убежден, что рубить головы собственной рукой составляло ежедневное развлечение русских самодержцев. С эпохой Романовых связались все темные, жестокие воспоминания русского прошлого. Никто  из молодого поколения не допускает, чтобы в России при царях было легче или лучше жить. Народ — и старики, и молодежь —  не хотят Романовых, потому что не хотят возвращения старого. Старая династия — символ реставрации.

    И это уже не просто предрассудок, воспитанный новой, антиисторической легендой. Это здоровая, реальная оценка действительности.

    С чем бы  могли явиться Романовы в Россию? На кого опереться? Допустим, что будущий император не лишен сознания потребностей эпохи, что он лично думает не о реставрации, а о примирении разделенных революцией классов. Но при  непопулярности монархической идеи, он вынужден будет окружить себя старыми слугами, доказавшими свою верность былым  самодержцам. Возвращение монарха означает прежде, всего возвращение монархистов. И не новых, покаявшихся  поклонников свободы и права, а стопроцентных, не изменивших  белому — вернее, черному — знамени. Худшие традиции Александра III и Николая II, которые лелеются в этой среде, будут вынесены на свет Божий из подполья эмиграции. И царь волей или неволей должен будет им покориться. Дворянская социальная реставрация будет неизбежным последствием реставрации  политической. Только древняя монархия, сильная нерастраченным авторитетом, может вести  политику социальных реформ, может опираться на демократию.  Последыши  обречены жить и умереть со своим классом. Краткие годы реставрации, доставшиеся им чудом или  иностранными штыками, они употребят для подготовки новой  революции — хотя бы для нее пришлось преодолеть ту силу политической инерции, которой до сих пор не удается пробить Сталину.

     Младороссы —  политические мечтатели, исходящие из веры  в славянофильский  монархический  идеал русского народа. Не они и не Струве, а Марков II будет править Россией  именем царя. Эта перспектива, в связи с вековой антикультурной  традицией Романовых, не  сулит особенных  благ ни Эрмитажу, ни русской интеллигенции. На пенсии  могут рассчитывать лишь  сановные жертвы революции, а  из поэтов — новые Демьяны Бедные.

     Так монархия  из нейтральной политической  формы