Это духовное междоусобие, которое в каждом поколении  готово вспыхнуть новой гражданской войной, подтачивает  силы нации. Вместо плодотворной борьбы идей воздвигаются непроницаемые перегородки между ними со спертым

==265

воздухом внутри, с культом окостенелых предрассудков.  Грозит ли России та же судьба?

     Старая Россия оказалась менее живуча, нежели старая  Франция. Социальные  корни дворянства подрезаны как  будто навсегда. Тургеневская усадьба едва ли когда-нибудь  воскреснет. Но неистребима живая память о былом величии и славе. Не умрет Пушкин, а с ним очарование александровской и екатерининской эпохи. Надо надеяться, останутся дворцы Петергофа, Царского Села, красноречивые,  но и лживые свидетели императорской славы. И для нее  настанет время реабилитации.

    На фоне слишком простой и деловой жизни, грубоватой  повседневности, технических достижений —  утонувшая  империя с каждым  годом будет подниматься со дна царскосельских озер. В этот императорский Китеж будут жадно глядеться тысячи юношей, мечтающих   о небывалой  России. Одни ли малокровные потомки старых родов, для  которых фамильная история сплетена неразрывно с историей России? Но Борисов-Мусатов был сыном полупролетария. Уже теперь можно изредка встретить на фабрике и в  деревне романтиков прошлого, девушек, которые за  чтением Пушкина  и Толстого ощущают себя не крепостной рабой, а Татьяной, Наташей, Китти. XIX век еще не так опасен для республики. Но XVIII может ее убить. Что же  сказать о XVII? Старая славянофильская легенда о народном царе может воскреснуть с возрождением церковности  и романтикой православного быта. Конечно, реализация  этой мечты быстро убьет ее. Но в ожидании республика будет страдать тем органическим пороком, который пока  обеспечивает ее стойкость в нашем поколении: она существует. Это делает ее почти безоружной перед призраком. Вот  почему борьба между революцией и традицией неизбежна —  борьба серьезная, жестокая, длительная. Она может стать  главным духовным  содержанием  русского XX столетия.  Если эта борьба не будет вырождаться в заговоры и полицейский террор, она может оплодотворить русскую мысль  и культуру. Подготовить и углубить грядущий народный  синтез.

    Что может революция противопоставить призраку своего врага? Я говорю не о жизненных удобствах, о практической годности режима, но о его идеологическом освящении, о его культурном помазании.

    На первый взгляд, очень немногое. Революция  — слишком юное и не очень талантливое дитя старой России. Вклад революционной идеи в великую русскую культуру малозаметен. Не остается ничего от народников 60-х и 70-х годов, от демократических передвижников. В сущности, адвокатами революции будут только Герцен и Некрасов. Быть может,

==266

еще Глеб Успенский. Традиция будет опираться на Гоголя, Достоевского, Леонтьева. Разумеется, не без натяжек. Но все же остается фактом, что самые мощные умы XIX века прошли  мимо  революционной эпопеи интеллигенции. И революция не построила своих дворцов. На каком же языке она будет говорить грядущим поколениям?

    Революционная эпопея должна говорить сама за себя, в оголенности своего нравственного подвига. При всей культурной бедности революционного стана, он один хранил в упадочной России XIX века дух героического подвижничества. Зрелище этой неравной борьбы, революционный Плутарх, революционные святцы — долго будут воспитывать общественно-патриотическое сознание русского юношества: конечно, при условии абстракции от содержания революционных  доктрин, стоявших в кричащем противоречии с мученическим подвигом и идеалом. Наша великолепная реакция — даже в Достоевском и Леонтьеве — всегда несла в себе разлагающее зерно морального порока. В борьбе с победоносной революцией она представляла партию декаданса против моральной  чистоты и против жизненного христианства. Имморализм  реакционной «традиции» XIX и XX века обесценивает ее воспитательное значение для будущей России.

    Но революция не только святцы декабристов и народовольцев. Революция  — это также безумие и злодейство большевиков. Из песни слова не выкинешь; России, как и Франции,  придется принять или отвергнуть революцию целиком.