Два недуга, которыми больно человечество — иные думают, смертельно, — ненависть классов и ненависть наций —  принципиально разрешимы  лишь на почве христианства. Не , капитализм, то есть анархия личного произвола, и не коммунизм, то есть деспотия общества, а искомое и трудноопределимое равновесие личных и коллективных хозяйственных  воль. Кто же будет арбитром между личностью и государством? Нельзя сомневаться, что одним из существенных факторов решения социального вопроса является психологическая установка — на личность и общество одновременно. Но  лишь  в христианстве возможно парадоксальное равенство:  часть = целому. И лишь в православии — о, конечно, в возможности—   даны предпосылки соборной общественности.  Достоевский был прав, говоря, что Церковь — это наш русский социализм, — прав в смысле предвидения грядущего.  Тщетно многие обращаются к современной России за решением социальной проблемы: для этого в ней отсутствуют и  материальные, и моральные предпосылки. Но невозможное  сегодня отодвигается в будущее. Из обломков коммунистической и капиталистической стройки медленно воздвигнутся  стены христианского града.

    Современное  язычество  с его самодовлением национальных культур делает невозможным сожительство и сотрудничество народов. Война в христианстве — по крайней  мере война между христианскими народами — всегда остается делом грешным и постыдным. В нашу  историческую  эпоху — на другой день после мировой войны раздался явственно голос христианских Церквей о давно утраченном  единстве. Но католичество, в самом имени своем несущее  обетование единства, не может осуществить единства в свободе. Православие оказывается и здесь центральным материком христианского мира. Между ним  и протестантизмом уже устанавливается единство если не веры, то любви.  Православие уже не хочет уступать протестантизму духовной свободы, но показывает ему возможность духовной общественности. Проблема соединения Церквей необычайно  трудна, но сближение Церквей, практическое единение  христианства становится в порядок дня.

    За расколами христианского мира встает во всей своей

==283

остроте великий спор между Востоком и Западом. Восток,  начавший на наших глазах эпопею своих освободительных  революций, скоро вступит в эру завоевательной экспансии.  Россия, его ближайшая соседка, Россия, насыщенная восточными влияниями, становится призванной посредницей  между Азией и Европой. Она имеет все основания смотреть с сочувствием на освободительное движение великих  древних народов. Она может обильно и без вреда для себя  черпать в сокровищнице их культуры. Но Она не предаст  христианства и духовного первородства эллинства, которым она усыновлена. Если христианству, освобожденному  от позорной связи с колониальными злодеяниями белой  расы, суждено вырваться из роковых границ греко-римского мира, То православие, конечно, всего ближе миру Востока, Византия так много впитала в себя этого Востока, задолго до вторичной ориентализации Московского царства.  Древняя славянская мечта об Индии — мечта русских былин и сказок — осуществится не в виде новой, третьей по  счету Индийской империи, а в виде новой индийской Церкви, в которой воскреснет почти угасшее христианство ап.  Фомы. В свете нового возрождения — возрождения Востока, — не мечтой, а точным историческим фактом становится центральное положение России в мире. В наше время неслыханных  исторических унижений,  пред лицом  национального отступничества России, снова раздаются  голоса о ее христианском призвании. Мессианская идея —  ветхозаветно-реакционная — не имеет права на бытие в  христианстве. В православии особенно раскрывается идея  христианского призвания всех народов и их соборного  единства, исключающего подчинение: и Риму, и Царьграду, и Москве. Но остается объективная истина особой тяжести служения, возложенного на Россию, и — в прошлом —  щедрости ее даров. Нельзя только забывать об отступничестве России и вытекающей из него утрате харизм. Лишь  через длительное очищение, через суровую аскезу смирения (мессианство — гордыня) лежит путь к земле обетованной. Лишь с этим условием чаемая нами утопия перестает быть мечтательной и вредной.

    И в самой смелой из утопий нельзя забывать об иерархии  состояний, о годах духовного роста. Оцерковление культуры, к которому мы  стремимся, многие именуют православной теократией. В понятии теократии на первый план выдвигается идея  христианского государства или христианской власти. И вот здесь необходимо сказать со всей решительностью и  силой: да, государство подлежит оцерковлению, но государство есть последнее, что подлежит  ему. Из всех культурных сфер государство столь тяжко насыщено  грехом, столь несомненно несет на себе

==284

печать основателя Каина, что реальная христианизация его встречает наибольшие трудности. Мнимая же или словесно символическая его христианизация ощущается современной христианской  совестью — более чуткой, чем совесть предков — как невыносимое лицемерие. Нет более страшной мысли,  чем та, что Христос, распинаемый в России большевиками, будет распинаться в ней православным царем. Дело не в том, что христианская теократия предполагает невозможное состояние безгрешности. Но она, во всяком случае, предполагает такую иерархию ценностей, при которой все земное подчиняется Царству Божию. Совершенно ясно, что душа человека, его мысль, его творчество, его трудовая жизнь должны прежде  получить помазание Церкви — лишь  тогда будет благословен и его меч, которого он не может обнажить в порядке природном без страсти и злобы.

    Но в плане утопии, в которой нет счета ни поколениям, ни векам, можно мыслить — и должно мыслить — христианскую  Россию, Россию правды  и свободы, которая достойна быть увенчана православным венцом. Незачем думать, что этим венцом может быть лишь царская корона. Если грядущая Россия будет страной народовластия, то она найдет церковные формы его освящения. Как древний Израиль, как православный Новгород, Россия может осуществить народную теократию. Всенародность государственного служения раскроет себя как выражение церковной соборности. Весь народ будет увенчан и помазан в лице своих вождей и судий. Но здесь порог, у которого останавливается и самая смелая из утопий.

==285