Я не дам своим очам

От себе далече зреть,

Я не дам своим ушам

От себе далече слышать.

                Это крайний аскетический взгляд, указующий на опасность бесцельного созерцания. Он не характерен для господствующего  настроения стиха, как и противоположный ему идеал бесконечного любования:

Разгуляюсь я, млад юноша,

Во зеленой во дубраве.

                Или же, принимая их оба, надо подчинить их основному мотиву  тихого, музыкального, обращенного внутрь сомерцания.

                Во всем диалоге пустыни с царевичем она, мудрая руководительница, испытывает его суровостью телесной аскезы, но не предостерегает его от соблазнов красоты. Есть, однако, один очень существенный  мотив1,  проходящий сквозь все варианты, который как будто бы действительно говорит об искушении красотой:

Как придет весна красная,

Все луга, болота разольются,

1 Оставшийся непонятным для Ю. М. Соколова, которому принадлежит   прекрасный этюд об этом  стихе: «Весна и народный аскетический   идеал». Рус. фил. вести., 1910 (3-4).

                мать-земля                                                                                                                                                                                                                      

==77

Древа листом оденутся,

На древах запоет птица райская

Архангельским голосом,

Но ты  из пустыни вон изойдешь,

Меня, мать прекрасную пустыню, позабудешь.

                На первый взгляд, непонятно это бегство из пустыни в самом расцвете ее весенней красоты. Но следующий вариант поясняет намек пустыни:

Налетят же да с моря пташки.

                Горе-горския кукушки,

Жалобно  будут причитати,

А ты станешь тосковати.

                Мотив весенней тоски и кукушки недостаточно ясен: это тонкая и скрытая форма тоски по любви. Замечательно, что не соловей, а кукушки искушают пустынника: то есть не сладострастие, а материнство. В песне кукушки на род слышит тоску о потерянных птенцах, по своему гнезду, по родовой жизни. Таким образом, не демонический соблазн красоты искушает в природе, а материнское сердце земли противополагается девственной красоте пустыни. Но они оба благословенны. Конфликт между ними  намечен необычайно тонкими  чертами и не остается непреодоленным. Царевич  избирает пустыню, чтобы спасаться ее ангельской красотой.

                Русский певец решительно не хочет видеть в красоте земли страстных ''панических '' черт.  Достаточно обратить внимание на то, какие формы растительного мира символизируют красоту и силу земли. Всем древам мать — траурный  кипарис, донесенный до народного воображения апокрифической книгой, рассказами паломников и крестиками из святой земли. Рядом с ним кедр и пега, — все три — хвойные деревья, то есть с подсушенной жизненностью, с бессмертной, но мертвой листвой. Из родных дерев певец называет березку и рябину рядом с кипарисом для построения сионской церкви (214) — плакучие деревья се вера. Его любимые цветы — «лазоревые», то есть холодного, небесного цвета. Лозы и розы, обвивающие гроб Богоматери, даны не по непосредственному видению, а сквозь церковно-византийский орнамент, в отвлечении от страстной их природы.

                Когда в стихах поется о человеческой, женской красоте,

==78                                                           Г. П.