Древа листом оденутся,

На древах запоет птица райская

Архангельским голосом,

Но ты  из пустыни вон изойдешь,

Меня, мать прекрасную пустыню, позабудешь.

                На первый взгляд, непонятно это бегство из пустыни в самом расцвете ее весенней красоты. Но следующий вариант поясняет намек пустыни:

Налетят же да с моря пташки.

                Горе-горския кукушки,

Жалобно  будут причитати,

А ты станешь тосковати.

                Мотив весенней тоски и кукушки недостаточно ясен: это тонкая и скрытая форма тоски по любви. Замечательно, что не соловей, а кукушки искушают пустынника: то есть не сладострастие, а материнство. В песне кукушки на род слышит тоску о потерянных птенцах, по своему гнезду, по родовой жизни. Таким образом, не демонический соблазн красоты искушает в природе, а материнское сердце земли противополагается девственной красоте пустыни. Но они оба благословенны. Конфликт между ними  намечен необычайно тонкими  чертами и не остается непреодоленным. Царевич  избирает пустыню, чтобы спасаться ее ангельской красотой.

                Русский певец решительно не хочет видеть в красоте земли страстных ''панических '' черт.  Достаточно обратить внимание на то, какие формы растительного мира символизируют красоту и силу земли. Всем древам мать — траурный  кипарис, донесенный до народного воображения апокрифической книгой, рассказами паломников и крестиками из святой земли. Рядом с ним кедр и пега, — все три — хвойные деревья, то есть с подсушенной жизненностью, с бессмертной, но мертвой листвой. Из родных дерев певец называет березку и рябину рядом с кипарисом для построения сионской церкви (214) — плакучие деревья се вера. Его любимые цветы — «лазоревые», то есть холодного, небесного цвета. Лозы и розы, обвивающие гроб Богоматери, даны не по непосредственному видению, а сквозь церковно-византийский орнамент, в отвлечении от страстной их природы.

                Когда в стихах поется о человеческой, женской красоте,

==78                                                           Г. П.

то почти всегда в связи с материнством: такова красота Богородицы,   матери Федора Тирянина. Несомненно, что, говоря о материнской красоте, певец  имеет перед собой иконописный  образ Богоматери,   византийско-русский, то есть отвлеченный от девственной прелести и даже юности. Все это возвращает нас к иcxoднoй тoчке: кpаcoтa мира для русского певца дана  не в соблазнах страстных сил, а в бесстрасном умилении, утешительном и спасительном,   но как бы  сквозь благодатные слезы.

                Мы  уже сказали, что мать-земля, кормилица и утешительница, является хранительницей нравственной правды. Грехи людей оскорбляют ее, ложатся на нее невыносимой тяжестью.

                Как расплачется и растужится

Мать сыра земля перед Господом:

«Тяжело-то мне, Господи, под людьми стоять,

Тяжелей того — людей держать,