Быт лагерей и вузов понять нетрудно. Но 6 миллионов еще не Россия. С кем же страна: со строителями или с мучениками? Вот на что нелегко дать ответ.

                Конечно, Солоневич прав, когда говорит, что в концлагере он видел в сгущенном виде то же, что происходит во всей России. Колхоз и фабрика тоже места принудительного,крепостного труда. ГПУ, которому принадлежат лагеря, хозяйничает и над всей страной. Повсюду мучают людей, расстреливают без суда... Но ведь так же повсюду, а не только в вузах, люди учатся и работают с увлечением, строят, а не только халтурят, и даже веселятся. Люди сживаются со всем: с нищетой, с недоеданием, даже с перспективой насильственной смерти. Вуз и концлагерь только фокусы, только центры лучеиспусканий, откуда снопы белых и черных лучей прорезают всю Россию. Лучи скрещиваются, переплетаются, картина ни белая, ни черная, а очень пестрая...

                Попробуем  идти дальше и спросим себя, где, в  какой

==112                                                     Г. П. Федотов

 среде преобладают концлагерные и где — вузовские цвета.  Во всех профессиях есть удачники, талантливые и сильные  люди, которые овладели нелегким искусством приспособляться к настроениям власти. Они искренне любят свое дело и легко соединяют личную карьеру с заботой о благе  страны. Таких людей, вероятно, много в армии, в авиации,  среди инженеров, ученых, художников. Вузовский тип рас ширяется, охватывая — конечно, не всю, — но значительную часть советской интеллигенции. Режим каторги вне  лагерей всего полнее осуществляется для трудящейся бед ноты деревни и города. Колхозник и чернорабочий всего  более придавлены государством рабочих и крестьян и всего  более деморализованы им.

                Не забудем осложняющих  поправок. И в колхозах, и на  заводе, как и в концлагере, есть своя аристократия, свои  удачники: стахановцы, ударники, активисты. Строить карьеру можно начиная с самых низших  ступеней. Стахановцам должны быть присущи социальный  оптимизм и веселая мораль господ. С другой стороны, повсюду так легко  оступиться и упасть. Сколько людей, в разгаре головокружительной карьеры, останавливаются в холодном поту,  чувствуя, что незримая рука приближается к горлу. Не сегодня — завтра позовут «с вещами».

                Можно  было бы  сказать, пожалуй, что вуз и каторга в  России приобретают значение классовых дифференциаций.  Господа жизни, вновь созданные революцией, с одной стороны, — а с другой — порабощенные массы. Тогда свет и  тени распределялись бы ярко, как в древнем рабовладельческом обществе. Внизу эргастерий с прикованными рабами. Наверху триклиний, гдеПетроний принимает своих  утонченных гостей. Или, поближе к русской действительности, крепостная девичья и гостиная сороковых годов. Но  эти параллели грешат двумя неточностями: во-первых, в  современной России культурный уровень разных классов  несравненно однороднее, чем в любом историческом обществе. Во-вторых, классовые различия еще неустойчивы. Лично завоеванное положение легко гибнет. Неравенство — и притом вопиющее  — не приобрело стабильного характера. Бедность еще не унизительна, и богатство не дает прав на уважение.

                Возможно ли подойти к интересующей нас дифферен-

                                                 ТЯЖБА О РОССИИ                                   

==113

циации с количественным критерием? Кого больше: счастливых или угнетенных? У нас нет никаких данных для ответа, кроме самых априорных. Несчастных всегда больше, чем счастливых, аристократия, отбор — по самому понятию —  есть меньшинство. Однако это меньшинство может быть весьма значительным, а главное, при его активности и повышенной  культурности именно оно представляет современную Россию  и определяет ее судьбу. Так, конечно, и в прошлом,  не крепостная необозримая масса, а тонкий слой дворянства и интеллигенции творил историю России. Однако до какой-то черты. До 1917 года.

                Не забудем и «болото» — обывателя. Зощенковского героя — того, который не организует, не душит, но и не чувствует себя на каторге: изворачивается в нелегкой борьбе за жизнь и хочет кое-как скрасить свое существование. Таких, вероятно, большинство. Социалистическому обществу не удалось избежать своего мещанства. Оно выполняет даже положительную морально-санитарную  роль. Не участвуя в гражданской войне и лишь пассивно в бесчеловечном строительстве, эта вялая, рыхлая масса смягчает, как подушка, жестокость сильных  и ненависть слабых. Здесь находит свое последнее убежище жалость. Эта бытовая бескостная масса связана, одной стороной, с господами, другой — с рабами. Без нее общество — всякое общество — раскололось бы на враждующие классы. Схематические изображения современной России слишком  часто забывают о значении этой аморфной нейтральной среды.

                4

                До сих пор мы пытались, ощупью, установить если не классовое, то психологически-бытовое расслоение России. Не забыли ли мы  по дороге о нашей теме, — о морали? Разве символические  категории вуза и концлагеря покрывают нравственные категории добра и зла? Конечно, нет, и здесь-то и начинается самая болезненная часть исследования.