И мукой блаженства исполнены звуки,

В которых сказаться так хочется счастью [459].

Для вечной, несокрушимой силы истинной любви поэт находит не одни высокие, но и самые простые, задушевные выражения, как, например, в следующем маленьком стихотворении:

Кровию сердца пишу я к тебе эти строки,

Видно, разлуки обоим несносны уроки,

Видно, больному напрасно к свободе стремиться,

Видно, к давно прожитому нельзя воротиться,

Видно, во всем, что питало горячку недуга,

Легче и слаще вблизи упрекать нам друг друга[460]

Пафос истинной любви, овладевающий поэтом, среди уныния и упадка духа и поднимающий его над временем и смертью, с необычайною силой выражен в следующем превосходном стихотворении:

Страницы милые опять персты раскрыли;

Я снова умилен и трепетать готов,

Чтоб ветер иль рука чужая не сронили

Засохших, одному мне ведомых цветов.

О как ничтожно все! От жертвы жизни целой,

От этих пылких жертв и подвигов святых

Лишь тайная тоска в душе осиротелой,

Да тени бледные у лепестков сухих.

Но ими дорожит мое воспоминанье;

Без них все прошлое один жестокий бред,

Без них один укор, без них одно терзанье,

И нет прощения, и примиренья нет [461].

Истинная любовь относится к тому существу любимого предмета, которое глубже не только чувственной, но и нравственной красоты:

Не вижу ни красы души твоей нетленной,

Ни пышных локонов, ни ласковых очей…[462].

Поэтому она и не боится смерти: она имеет свое глубочайшее основание в одном вечном «теперь»:

Приветами, встающими из гроба,

Сердечных тайн бессмертье ты проверь.

Вневременной повеем жизнью оба,

И ты, ия — мы встретимся: теперь[463][464]

Истинная любовь не может ни дробиться, ни повторяться; она исключительна и неизменна:

Нет, я не изменил. До старости глубокой Я тот же преданный…

Хоть память и твердит, что между нас могила

Не в силах верить я, чтоб ты меня забыла,

Когда ты здесь, передо мной.