Осуждаем винного, а клевещем невинного. Сия есть страшнейшая злоба, и клеветник по–эллински — дьявол.

«Не пожелай!..»

Но понеже злое намерение семя есть злых дел, которым числа нет, а сердце рабское неисчерпаемый есть источник худых намерений, для того по век твой нельзя быть тебе честным, если не попустишь, дабы вновь бог переродил сердце твое. Посвяти ж оное нелицемерной любви. В то время вдруг бездна в тебе беззаконий заключится… Бог, божпе слово, к его слову любовь — все то одно.

Сим троеличным огнем разожженное сердце никогда не согрешает, потому что злых семян или намерений иметь не может.

Глава 6–я Об истинной вере

Если б человек мог скоро понять неоцененную великого сего совета божиего цену, мог бы его вдруг принять и любить.

Но понеже телесное, грубое рассуждение сему препятствует, для того нужна ему вера. Она закрытое всем советом блаженство, будто издали в зрительную просматривает трубку, с которою и представляется.

При ней необходимо должна быть надежда. Она слепо и насильно удерживает сердце человеческое при единородной сей истине, не позволяя волноваться подлыми посторонних мнений ветрами. По сей причине представляется в виде женщины, держащей якорь  [160].

Сип добродетели сердце человеческое, будто надежный ветер корабль, приводит, наконец, в гавань любви и ей поручает.

В то время, по открытии глаз, тайно кричит в душе дух святой следующее: «Правда твоя, правда вовек, и закон твой — истина».

Глава 7–я Благочестие и церемония — разнь[161]

Вся десятословия сила вмещается в одном сем имени — любовь. Она есть вечный союз между богом п человеком. Она огонь есть невидимый, которым сердце распаляется к божиему слову или воле, а посему и сама она есть бог.

Сия божественная любовь имеет на себе внешние виды, или значки; они‑то называются церемония, обряд, пли образ благочестия. Итак, церемония возле благочестия есть то, что возле плодов лист, что на зернах шелуха, что при доброжелательстве комплименты. Если же спя маска лишена своей силы, в то время остается одна лицемерная обманчивость, а человек — гробом раскрашенным. Все же то церемония, что может исправлять самый несчастный бездельник.

Глава 8–я Закон божий и предание — разнь

Закон божий пребывает вовеки, а человеческие предания не везде и не всегда.

Закон божий есть райское древо, а предание — тень.

Закон божий есть плод жизни, а предание — лпствпе. Закон божий есть божие в человеке сердце, а предание есть смоковный лист, часто покрывающий ехидну. Дверь храма божия есть закон божий, а предапие есть приделанный к храму притвор. Сколь преддверие от алтаря, а хвост от головы, столь далече отстоит предание [от закона божия].

У нас почти везде несравненную сию разность сравнивают, забыв закон божий и смешав с грязью человеческою воедино, дажв до того, что человеческие враки выше возносят; и, на оныя уповая, о любви не подумают, да исполнится сие: «Лицемеры! За предания ваши вы разорили закон». Все же то есть предание, что не божий закон.

Глава 9–я О страстях, или грехах

Страсть есть моровой в душе воздух. Она есть беспутное желание видимостей, а называется нечистый или мучительный дух. Главнейшая всех есть зависть, мать прочих страстей и беззаконий. Она есть главный центр оной пропасти, где душа мучится. Ничто ее не красит и не пользует. Не мил ей свет, не люба благочинность, а вред столь сладок, что сама себя десятью съедает.

Жало адского сего дракона есть весь род грехов, а вот фамилия его: ненависть, памятозлобие, гордость, лесть, несытость, скука, раскаяние, тоска, кручина и прочий неусыпаемый в душе червь.