Клеопа. По крайней мере знаю, что тело мое на вечном плане основано. И верую сим обещаниям божиим: «Се на руках моих написал стены твои…»

Друг. Если бы ты в строении какого‑то дома план узнал в силу стен его, довольно ли то к познанию совершенного оного дома?

К л е о п а. Не думаю. Надобно, кажется, еще знать и то, для которых советов или дел тот дом построен — бесам ли в нем жертву приносят или невидимому богу, разбойническое ли жилище или ангельское селение?

Друг. И мне кажется, что не довольно понимаешь, например, сосуд глиняный, если разумеешь одну его фигуру, на грязи изображенную, а не знаешь, чистым ли или нечистым наполнен ликером или питием.

К л е о п а. Теперь понимаю, что тело мое есть точно то, что стены храма, или то, что в сосуде череп. А сердце и мысли мои то, что во храме жертвоприношение, или то, что в сосуде вода. И как стены дешевле жертв, потому что они для жертв — не жертвы для стен и череп для воды — не вода для сосуда, так и душа моя, мысли и сердце есть лучшее моего тела.

Друг. Но скажи мне: если бы те стены прекрасные развалилися, погибли ли бы они? Пропал бы тот сосуд, если б его череп фигурный расшибся?

К л е о п а. Тьфу! Сие и младенец разумеет. Конечно, он не целый, если…

Друг. Не радуйся ж, мой Израиль, и не веселися. Заблудил ты от господа бога твоего. Не слыхал ли ты от пророков никогда, что бог суд имеет со соперником своим — землею?

К л е о и а. Да кто может его судить?

Друг. Уже ты дал суд твой на него, уничтожив сторону его.

К л е о п а. Коим образом?

Друг. Кто неправедного оправдал, без сомнения, обидел невинного. А оправдать обоих никак нельзя. Таков‑то судия был, каков ты, Ефрем, которого некто из пророков называет голубом безумным, лишенным сердца  [178]. Да и не дивно, потому что по сказке того же пророка, наподобие печи, огпем разожженной, столь все судии страстью к видимости разгорелись, что все паставпики с землею слег- лись, и не было ни одного, который бы был приятель богу.

Клеопа. Умилосердись. Скажи, какой я суд произнес против бога?

Друг. Так! Ты, влюбясь в землю, отдал ей судом твоим то, что единственно богу принадлежит.

Клеопа. Не понимаю.

Друг. Слушай! Голубь темноокпй! Не божия ли есть сила? И не господня ли крепость?

Клеопа. Да кто ж о сем спорит?

Друг. Как же ты дерзнул сказать, что при разбитии черепа сосуд пропал? Смеешь ли сосуд утвердить на прахе, а не в боге? Какая твердость быть может в том, что всеминутно подвержено развалинам и переменам? Не божий ли невидимый перст содержит в стенах прах? Не он ли голова в стенах? Не стена ли вечна, если главное начало ее вечное? Как же ты посмел, уничтожив голову, возвеличить хвост, присудив тлению безвредность, праху — твердость, кумиру — божество, тьме — свет, смерти — жизнь? Вот нечестивый на бога суд и совет! Вот лукавое лукавого змия око, любящее пяту, а не главу Христа Иисуса! «Он есть всяческое во всем…» Не ты ли сказал, что нельзя не любить тленного тела, если б оно чрез тысячу лет невредимо было? И как можешь сказать, что ты по крайней мере узнал твое тело? Да и к чему хвалишься божиими сими милостивыми словами: «Се на руках моих написал стены твои, и предо мною всегда»? Может ли тлень стоять всегда, то есть вечно? Может ли недостойное честным быть, а тьма светом и зло добром? Не все ли одно — увериться праху ног твоих и положиться на серебряного кумира? Все то идол, что видимое. Все то бесчестное, что тленное. Все то тьма и смерть, что преходящее… Смотри на землянность плоти твоей. Веришь ли, что в сем твоем прахе зарыто сокровище, то есть таится в нем невидимость и перст божий, прах твой сей и всю твою персть сию содержащий?

Клеопа. Верую.

Друг. Веруешь ли, что он есть голова и первоначальное основание и вечный план твоей плоти?

Клеопа. Верую.