Чоканье рюмокъ было отвѣтомъ.

„Мы не позабыли ничего, что грѣетъ душу, — сказалъ Фалькъ — только одного недостаетъ еще: стиховъ. Вельскій! это твое дѣло! Благослови сегоднишнюю сходку!”

„Давайте шампанскаго!” — отвѣчалъ Вельскій.

Вино закипѣло; поэтъ, собирая мысли, устремилъ глаза къ небу: тамъ Большая-Медвѣдица свѣтилась прямо надъ его головою. Мигомъ осушилъ онъ бокалъ ... мысль загорѣлась .. онъ началъ такъ:

Смотрите, о други! надъ нами семь звѣздъ: То вѣстники счастья, о други! Залогъ исполненія лучшихъ надеждъ, Блестящее зеркало жизни. Такъ, други! надъ темною жизнію намъ Семь звѣздъ зажжено Провидѣньемъ; И все, что прекраснаго есть на землѣ, — Все даръ семизвѣзднаго хора. Намъ Вѣры звѣзда утѣшитель въ бѣдахъ, И въ счастьи надежный вожатый; Звѣзда Пѣснопѣнъя льетъ въ душу восторгъ И жизнь согрѣваетъ мечтою. Но счастливъ, кто обнялъ мечту не во снѣ! Кому, на восторгъ отвѣчая, Лазурное небо стыдливыхъ очей Звѣздою Любви загорѣлось! Кого возлелѣяла Славы звѣзда. Кому, предъ неправою силой, Главы благородной склонить не дала Свободы звѣзда золотая... Кто Дружбы звѣздой изъ немногихъ избранъ, Сокровища лучшія сердца Со страхомъ отъ взоровъ людей не таилъ, Какъ тать укрываетъ святыню. Седьмая звѣзда свѣтитъ ярче другихъ, Надеждою свѣтъ тотъ прекрасенъ! Но въ горѣ отрады она не даетъ, И счастья съ собой не выноситъ; Страданья и смерть обѣщаетъ она Тому, кто безумной мечтою Въ вожатые жизни ее изберетъ... О други! Кто пьетъ за седьмую? —

Опалъ.

(Волшебная сказка).

(1830).

Царь Нуррединъ шестьнадцати лѣтъ взошелъ на престолъ Сирійскій. Это было въ то время, когда, по свидѣтельству Аріоста, духъ рыцарства подчинилъ всѣ народы однимъ законамъ чести, и всѣ племена различныхъ исповѣданій соединилъ въ одно поклоненіе красотѣ.

Царь Нуррединъ не безъ славы носилъ корону царскую; онъ окружилъ ее блескомъ войны и побѣдъ, и громъ оружія Сирійскаго разнесъ далеко за предѣлы отечественные. Въ битвахъ и поединкахъ, на пышныхъ турнирахъ и въ одинокихъ странствіяхъ, среди Мусульманъ и невѣрныхъ, — вездѣ мечъ Нурредина оставлялъ глубокіе слѣды его счастія и отважности. Имя его часто повторялось за круглымъ столомъ двѣнадцати храбрыхъ, и многіе изъ знаменитыхъ сподвижниковъ Карла носили на безстрашной груди своей повѣсть о подвигахъ Нуррединовыхъ, начертанную четкими рубцами сквозь ихъ прорубленныя брони.

Такъ удачею и мужествомъ добылъ себѣ Сирійскій царь и могущество и честь; но оглушенное громомъ брани сердце его понимало только одну красоту — опасность, и знало только одно чувство — жажду славы, неутолимую, безпредѣльную. Ни звонъ стакановъ, ни пѣсни трубадуровъ, ни улыбка красавицъ не прерывали ни на минуту однообразнаго хода его мыслей; послѣ битвы готовился онъ къ новой битвѣ; послѣ побѣды искалъ онъ не отдыха, но задумывался о новыхъ побѣдахъ, замышлялъ новые труды и завоеванія.

Не смотря на то, однако, разъ случилось, что Сирія была въ мирѣ со всѣми сосѣдями, когда Оригеллъ, царь Китайскій, представилъ мечу Нурредина новую работу. Незначительныя распри между ихъ подданными дошли случайно до слуха правителей; обида росла взаимностью, и скоро смерть одного изъ царей стала единственнымъ честнымъ условіемъ мира.

Выступая въ походъ Нуррединъ поклялся головою и честью передъ народомъ и войскомъ: до тѣхъ поръ не видать стѣнъ Дамасскихъ, покуда весь Китай не покорится его скипетру и самъ Оригеллъ не отплатитъ своею головою за обиды, имъ нанесенныя. — Никогда еще Нуррединъ не клялся понапрасну.

Черезъ мѣсяцъ всѣ области Китайскія, одна за другою, поклонились мечу Нурредина. Побѣжденный Оригеллъ съ остаткомъ избранныхъ войскъ заперся въ своей столицѣ. Началась осада.