Далее, говорят об античном характере Возрождения, и даже самый термин «Возрождение» часто понимается именно как возрождение античной культуры. Но и здесь опять явная односторонность, хотя, несомненно, античных черт в эпоху Возрождения было, возможно, даже больше, чем во всякую другую эпоху.

Во–первых, следовало бы внести разъяснение в то, что понимать здесь под «античностью». Была доклассическая античность в ее архаических формах, а именно хтониче–ская, дисгармоническая, диспропорциональная, домо–ральная античность чудовищ и страшилищ и в человеческом смысле аморфная. Эта—совершенно особый стиль, и, может быть, в маньеризме Возрождения он сказался больше всего. Была также античность греческой классики, античность прекрасного человеческого тела, обладающего максимальной гармонией своих частей, идеальной их симметрией и спокойно–уравновешенным созерцательным характером. Пожалуй, в этом смысле слово «античность» имело наибольшее значение для эстетики и искусства Возрождения. Но опять–таки неизвестно, как это объединить с маньеризмом, пронизывающим все Возрождение, можно сказать, с начала до конца.

Дальше, античность—это Платон и Аристотель, а также и весь эллинизм, начиная со стоиков, эпикурейцев и скептиков, переходя через неопифагореизм и кончая неоплатонизмом. Все эти периоды античности, несомненно, нашли свое отражение в эстетике и искусстве Возрождения. Но простое указание на сходство с античностью без специального анализа соотношения этих периодов и стилей эпох способно внести в наше понимание Возрождения большую путаницу. Прибавьте к этому еще и черты римской античности с ее классической поэзией Вергилия, Горация или Овидия. Сопоставление эпохи Возрождения с подобного рода огромными фактами римской литературы дает, с одной стороны, весьма богатый материал, а с другой—эти римские материалы тоже способны запутать всякого любителя Возрождения, если наряду с римским классицизмом он представит себе тут же Николая Кузанского и Марсилио Фичино или Боттичелли, Микеланджело и Леонардо. Какая именно античность имеется в виду, когда говорят о склонности эпохи Возрождения к античным идеалам? Ясно, что без отчетливого анализа отдельных периодов античности нечего и думать разобраться в той конкретной античности, которая использовалась в эпоху Возрождения. И как бы ни было велико воздействие античности на Возрождение, сказать, что эта эпоха есть возрождение античности, — значит ничего не сказать.

Во–вторых, тезис о том, что Возрождение искало в античности опору для своих земных идеалов, тоже нуждается в разъяснении. Если говорить об античных влияниях в эпоху Возрождения, то, пожалуй, больше всего влияли платоники и неоплатоники, преклонение перед которыми, можно сказать, было почти безусловным с самого начала Возрождения и до его конца. Всем известна борьба со средневековой аристотелевской традицией в эпоху Возрождения. Однако чистого аристотелизма не было даже у Фомы Аквинского, относительно которого в настоящее время доказано, что он был не просто ари–стотелик, а неоплатоник с аристотелевскими тенденциями [45]. Кроме того, когда в эпоху Возрождения критиковали школьного Аристотеля, то критиковали его с позиций платонизма, считая, что Аристотель слишком сух и абстрактен, а Платон гораздо более соответствует живым и интимным наклонностям человеческого духа. Необходимо также иметь в виду, что критиковался тогда схоластический и абстрактный аристотелизм. Когда же выступили на сцену Лютер и Меланхтон, то они опять стали базироваться на Аристотеле, хотя уже и на понятом в духе платонизма. Однако всякому ясно, что если в платоническом и неоплатоническом стремлении к небесным сферам и была попытка опереться на земные идеалы, на землю, то это земное должно пониматься в каком–то особенном, а вовсе не в бытовом смысле слова. И если позволено забежать нам вперед, мы сейчас же скажем, что вся античность, включая Платона, Аристотеля и неоплатоников, была язычеством, а языческие боги были только обожествлением материальных сил природы и общества. В этом смысле действительно языческая стихия вошла в эпоху Возрождения как ее необходимый составной элемент. Однако для подобного рода утверждений необходимо самое отчетливое представление о том, что такое языческая религия, что такое христианство и в каких сложных взаимоотношениях оказались обе эти религии в эпоху Возрождения.

В–третьих, античность возрождалась в Европе не только в XIV—XVI веках [46]. Кроме того, нельзя слишком резко отрывать Ренессанс от готики, ведь это явления, в общем, одного и того же времени. Первое теоретическое осмысление готики мы находим во Франции в XII веке у аббата Сугерия, который базировал свою готическую эстетику на неоплатонизме [47], а неоплатонизм—уж во всяком случае явление античное. Ясно, что все такого рода факты вносят дополнительные сложности в наше представление об опоре Возрождения на античность, так что говорить вообще о влиянии античности на Ренессанс—значит, собственно, представлять себе специфику Возрождения очень смутно.

Приходится учитывать сложности в отношении Возрождения к средневековью. И опять–таки—совершенно справедливо—говорят об отказе многих возрожденческих деятелей от средневековой твердыни. Средние века—это, вообще говоря, церковная культура; Возрождение же—это, несомненно, светская культура. Но тут невозможно мыслить ни абсолютного разрыва, ни абсолютного единства этих двух в общем–то разных культур. Но как сформулировать в точном и кратком виде этот разрыв и это единство? Нам представляется, что огромную роль играло в эпоху Ренессанса не абсолютное отрицание средневековья, но, скорее, превращение его в эстетический феномен· Стоит только полистать какой–нибудь учебник по истории искусства Возрождения, чтобы убедиться, какое множество библейских имен и средневековых сюжетов выступало в этом искусстве. Взять хотя бы такой живописный сюжет, как изображение мадонны. Все эти знаменитые мадонны Возрождения, конечно, уже перестали быть только иконами. Это не только иконы, к которым нужно прикладываться, на которые нужно молиться и от которых нужно ждать чудотворной помощи. Нет, это также и светские портреты, иной раз даже известных женщин, и на эти портреты можно любоваться, ими можно восхищаться и ценить их художественную отделку.

И тем не менее все эти мадонны являются изображениями христианской Богородицы, что и свидетельствует о том, что предмет средневекового почитания дан здесь не в своем абсолютном виде, но и в виде эстетического феномена. Библейские сюжеты искусства Возрождения прямо–таки бесконечны. А теперь судите сами, в чем тут был действительно разрыв Возрождения с искусством средневековья и в чем никакого разрыва не было, а было полное единство. Дать этот культурно–исторический феномен Возрождения в одной краткой и ясной формуле очень трудно.

Обычно рассуждают иначе. Большинство думает, что между Возрождением и средними веками не было ничего общего. На самом деле это не так. Вряд ли вообще можно строить новую культуру без усвоения величайших достижений культуры прошлой. И в то же время превращение средневековых ценностей в эстетический феномен как раз и является одним из показателей того небывалого исторического переворота, которого раньше еще никогда не было. Превратить храмовую икону в светский портрет, а также сам храм строить с учетом художественных восторгов тех, кто его будет созерцать, — это и было одним из символов новой, а именно ренессансной, эпохи. Поэтому вовсе не переход от религиозной веры к безверию, и вовсе не переход от бесчеловечности к человечности, и вовсе не переход от аристократии к демократии, и вовсе не усиленное занятие древними языками специфичны для Возрождения. А специфичен для Возрождения именно этот переход от абсолютного бытия к его эстетической данности, которая созерцается совершенно бескорыстно и является предметом живейшего любования. И не точные науки специфичны для Возрождения (искание точного знания никогда не прекращалось и в средние века), не материализм Нового времени, который мог появиться только после Возрождения, хотя, несомненно, на его основах, и даже не просто светская жизнь (большинство гуманистов были верующими, если не просто монахами). И не возрождение латыни было здесь характерно, ибо в средние века латынь знали не хуже гуманистов, а то, что она перестала быть только орудием делового общения и стала еще и предметом любования, предметом восхищения, предметом тончайших стилистических наблюдений, — вот это действительно нужно считать специфическим фактом именно для Возрождения. И поэтому полностью противопоставлять здесь античные и средневековые абсолюты было бы с нашей стороны совершенно недопустимым формалистическим и абстрактно–метафизическим разделением эпох. Это было бы самым настоящим антиисторизмом.

Чтобы демонстрировать неясность, неопределенность, а иной раз и просто ошибочность традиционного представления о соотношении трех великих эпох—античности, средневековья и Возрождения, укажем на то, что весьма интенсивные античные традиции, собственно говоря, никогда не прекращались в течение всего средневековья.

В настоящее время было бы грубо признавать обычную и ходовую для прежнего времени традицию, согласно которой Возрождение целиком порвало со средними веками и целиком опиралось на античность. В современной исторической науке эта наивность давно уже пройденный этап. Но неискушенный читатель все еще прибегает к этой абстрактной схеме и тем самым преграждает себе всякий доступ к подлинно историческому осмыслению трех великих культур.

Мы начнем с того, что укажем на существование по крайней мере трех периодов в течение тысячелетнего средневековья, которые с полным правом тоже можно именовать периодами возрождения античной культуры. Это—период Каролингского Возрождения (конец VIII— 1–я пол. DC в.), Оттоновское Возрождение (X в.) и Возрождение XII века. Скажем о них несколько слов, хотя эти три возрожденческих периода средних веков уже достаточно изучены и для современной науки не представляют чего–нибудь неожиданного [48]. Само собой разумеется, что эти три периода могут толковаться по–разному. Но такова судьба всей вообще историографии, которая всегда допускала самые различные толкования и понимания всех вообще исторических эпох, а не только эпохи Возрождения.

Что касается Каролингского Возрождения, то оно характеризуется наличием античных традиций почти во всех областях тогдашней культурной жизни. Вокруг королевского двора в Ахене при жизни Карла сложился своеобразный кружок образованных людей, который принято называть «Академией Карла Великого». Кружок этот занимался изучением классиков, латинского языка, Библии. Члены его приняли библейские или античные псевдонимы. Сам Карл именовал себя «Давидом», руководитель общества Алкуин — «Флакком», поэт Ангиль–берт — «Гомером» и т. д. К «Академии Карла Великого» принадлежали историки Павел Диакон и Эйнхард. Назовем также Рабана Мавра, Валафрида Страбона и величайшего мыслителя каролингской эпохи Иоанна Скота Эригену.

Алкуин (730—804), англосакс по происхождению, был весьма начитанным для своего времени человеком. Не будучи сам оригинальным ученым или писателем, он много сделал для сохранения и распространения знаний, унаследованных от античности. Ему принадлежат учебники риторики, диалектики, трактат об орфографии, комментарий к грамматике Присциана, толкования к Библии, ряд астрономических и математических сочинений и, кроме того, стихи и письма. Историк Павел Диакон (ок. 720—ок. 797) написал компилятивную «Римскую историю» в духе Евтропия, а также «Историю лангобардов», при работе над которой он пользовался трудами Плиния Старшего, Аврелия Виктора, Оригена, 1ригория Великого, Исидора Севильского и др. Другой историк—Эйнхард (770—840)—прославился всей «Жизнью Карла Великого». Труд этот написан весьма близко к биографической схеме Светония, с которым Эйнхард был хорошо знаком. Рабану Мавру (784—856), архиепископу Майнцс–кому, принадлежат комментарии к Библии, своеобразная энциклопедия «De universo», руководство к наставлению клириков и др. Весьма широки были интересы ученика Рабана Мавра, Валафрида Страбона (809—849). Он составил огромный комментарий к Библии (Glossa ordina–ria), писал стихи. Кроме того, он был автором трудов по сельскому хозяйству, свидетельствующих о его знакомстве с Колумеллой, и по ботанике. Величайший мыслитель каролингской эпохи Иоанн Скот Эригена (810—877) перевел на латинский язык Псевдо–Дионисия Ареопагита.

Эригене принадлежит трактат «О разделении природы», комментарии к Макробию, Боэцию, Марциану Капелле, а также стихи.