Итак, спросим себя сначала, что такое неоплатонизм вообще и неоплатонизм возрожденческий в частности? И почему мы считаем этот термин необходимым для характеристики эстетики Возрождения?

Мы положительно расценили то, что эстетика Возрождения основывается на творчески развитом индивидуализме и что этот последний базируется здесь на материально–личностной основе, а также то, что эта материально–личностная основа превращает всякое объективное бытие по преимуществу в эстетический феномен, причем этот последний характеризуется чертами самого яркого жизнеутверждения, доходящего до структур космологического универсализма. Мировоззрение здесь универсально жизнеутверждающе, но эта универсальность дается материально–личностно, а это значит, максимально интимно или субъективно имманентно.

Теперь посмотрим, что в истории философии и в истории эстетики вообще называется неоплатонизмом.

Платонизм всегда был, как и всякий идеализм, проповедью примата идеи над материей: материя может существовать сколько угодно свободно и самостоятельно, но свое осмысление и оформление она получает от своей идеи. Таков платонизм, и прежде всего учение самого Платона (IV в. до н. э.). На этом примате идеи над материей основывается и неоплатонизм, последняя и весьма мощная философская школа заключительных четырех венов античного мира (III — VI вв. н. э.), среди главных представителей которой здесь будет достаточно назвать Плотина (ок. 204—270 н. э.) и Прокла (410— 485 н. э.).

Однако надо сказать, что неоплатонизм ввиду своего позднего характера отличается чрезвычайно большой разработанностью и рефлективностью. Неоплатонизм— это и есть систематически рефлектированный платонизм. Те категории, на которых базировался старый платонизм, получили здесь необычайно глубокую разработку. Материальный человек в старом платонизме слишком зависел от его трансцендентной, или надприродной, идеи. Здесь же, в неоплатонизме, не теряя своей зависимости от трансцендентной идеи, человек получил глубокую и весьма разностороннюю характеристику. То же произошло и с природой, да и с самими идеями, которые получили здесь самую наглядную и внутренне интересную разработку. То же самое произошло и с той концепцией первоединства, которое у Платона носило покамест еще абстрактный характер, а в неоплатонизме достигло такой степени конкретности, что стало проповедоваться его достижение во внутренних восторгах человека, погруженного в созерцание тайн мироздания.

В старом платонизме все эти категории абсолютного единства, абсолютного ума как совокупности всех смысловых закономерностей, мира и жизни, мировой души и космоса были представлены еще в начальной и достаточно абстрактной форме. У самого Платона был только один диалог систематического содержания, это — «Ти–мей», да и тот систематичен далеко не во всем. Все же прочие диалоги Платона изображают скорее вечное искание истины, чем саму истину, сплошные споры и рассуждения об истине, которые часто даже не кончались каким–либо положительным выводом. Неоплатонизм привел все это платоническое искательство истины в целую философскую систему, подвергая острейшей рефлексии решительно все философские категории, которые так гениально разрабатывались у Платона. Например, у Платона, как у всякого идеалиста, идея определяла собой материю. Но главное свое внимание Платон концентрировал именно на идее, а не на тех выводах, которые теоретически получались из учения о примате идеи над материей. А ведь подобного рода выводы должны были давать и соответствующую картину материи, а тем самым, например, и природы, которая в условиях платонизма тоже должна была засиять идеальными красками и стать для человека предметом его внутренних, интимных восторгов. У самого Платона это только намечалось, в то время как в систематически рефлектированном неоплатонизме это получало богатейшее развитие. Вот почему именно неоплатонизм и пригодился в качестве теоретической опоры для эстетики Возрождения.

Ввиду всего этого можно считать только естественным, что возрожденческая эстетика обратилась прежде всего к неоплатонизму. Уже чисто человеческие восторги перед окружающим бытием навсегда сделали Плотина и Прокла наиболее популярными философами для эпохи Возрождения. И в свете этого восторженного неоплатонизма уже стали понимать и Платона, и Аристотеля, и всю античную философию. На чем можно было обосновать всю эту буйную радость человеческого самоутверждения, человеческого познания природы, человеческого искусства и бездонных глубин космоса? Только неоплатонизм и мог стать основой эстетики Возрождения, потому что в нем объединялись все радости земного жизнеутверждения и все восторги перед бесконечными далями вселенной. Именно этот неоплатонизм и объединял столь различные и даже противоположные философские фигуры, как кардинал Николай Кузанский и непримиримый критик церкви Джордано Бруно.

Чтобы представить себе более наглядно существо неоплатонизма, залегавшего в глубинных основах эстетики Возрождения, необходимо обратить внимание вот на что. Поскольку античный неоплатонизм появился в эпоху наибольшего и для античности самого крайнего развития философско–эстетической мысли, его представители с самого начала стали замечать, что все основные категории античной философии выступали в отдельности в разные периоды античной мысли. На самом же деле с точки зрения утонченной рефлексии неоплатонизма любая категория мысли присутствует в любой другой категории мысли, так что, вообще говоря, неоплатоники стали понимать необходимость проведения по всей философии такого принципа, который только и можно назвать принципом «все во всем». В самом деле, для того чтобы материя имела то или иное осмысленное оформление, нужно было привлечь кроме материи еще и идею этой материи, так что идея помогала разобраться в хаосе материи и стала принципом ее познавания. Но ведь если рефлектировать такое соотношение идеи и материи до логического конца, то нужно было постулировать понимание не только материи с точки зрения ее идеи, но и понимание идеи с точки зрения соответствующей материи. Осмыслялась не только материя, заново осмыслялась и сама идея, которую тоже стали понимать не абстрактно, но во всем бурлении и клокотании материальной жизни, которую идея была призвана осмыслять и оформлять. Точно так же и, например, природа, которая раньше понималась как осмысленная и оформленная через идею, стала требовать в неоплатонизме такой идеи, которая тоже бы несла с собой всю бесконечно разнообразную картину природных явлений, природных превращений и бесконечного круговорота рождений и смертей. И вообще—неоплатоническая рефлексия стала находить всякую категорию в каждой другой категории, стала требовать отражения всего решительно во всем, так что любое понятие оказывалось пронизанным всеми другими понятиями и во всем бытии фиксировалась эта вечная диффузия всего во всем. И эта понятийно–диффузная рефлексия, бывшая в старом платонизме только в виде зародыша, развилась в античном неоплатонизме в роскошную картину всеобщей бурлящей жизни и стала в эпоху Возрождения основанием для превращения всего бытия и жизни в эстетический феномен, который, нисколько не отрицая божественно–природного объективизма, был и вечно бурлящей жизнью природы и космоса, и предметом захватывающе всестороннего созерцания.

Вся жизнь и природа, все бытие и даже Само Божество имеют тенденцию в эстетике Возрождения стать предметом самодовлеющего и ликующего созерцания, стать эстетическим феноменом. Но во что превратилось бы такое эстетическое отношение к действительности, если бы здесь вообще не было ничего, кроме эстетического феномена? Ведь оно превратилось бы в то эстетство, которое появилось лишь в конце XIX—начале XX века, то есть в эпоху самого решительного субъективизма и даже солипсизма, который ничего и не предполагал иного, кроме субъективных ощущений отдельного человека. С таким эстетством возрожденческое понимание мира и жизни как эстетических феноменов ничего общего не имеет. И это получилось потому, что эстетический феномен стал разрабатываться здесь именно неоплатонически. Нужно было только довести до конца антично–средневековый неоплатонизм, не ограничивая его одним учением о примате идеи над материей, но продумывая в нем до конца также и то, во что же превращается сама материя, если она всерьез осмыслена и оформлена через идею. Ведь в этом случае и сама материя оказывалась чем–то идеально оформленным и все бурление жизни человека и природы тоже получило свое идеальное оправдание. Кроме того, и тот артистически–творческий человек, с указания на которого мы начали, тоже получал свое идеальное оправдание.

Типов этого неоплатонизма в истории мировой эстетики было, можно сказать, бесчисленное количество. Одни типы были более строги и аскетичны, другие—более привольны и свободомыслящи, а третьи и попросту были светскими, крайне либеральными, жизнерадостными и жизнеутверждающими, почти игривыми и беззаботными. Много таких типов было, конечно, и в эту весьма длительную эпоху Возрождения.

Строгий, благоговейный, но уже эстетически–восторженный тип неоплатонизма можно найти, как мы сказали выше, уже в XII веке во Франции, где аббат Сугерий написал своеобразный эстетический трактат, который с полным правом необходимо считать проектом готического неоплатонизма.

В XIII веке в Италии действовала мощная философская школа, с которой связывается «расцвет средневековой схоластики». Философы, входившие в эту школу, и прежде всего Альберт Великий, Фома Аквинский, Бона–вентура и Ульрих Страсбургский, являются вовсе не ари–стотеликами, но самыми настоящими неоплатониками, правда с аристотелевским уклоном. Это—строгое богословие, хотя уже эстетически насыщенное [52] именно на почве указанной у нас только что понятийно–диффузной рефлексии.

В XIV веке прославился своим неоплатонизмом Мей–стер Экхардт, но уже с оттенком принципиального субъективизма.

Первая половина XV века характеризуется таким неоплатоником мирового масштаба, как Николай Кузанский. Он тоже был по преимуществу богословом, но его богословие отличалось яркими чертами небывало конкретной математики и небывало эстетически насыщенной натурфилософией, которую многие исследователи (правда, чересчур преувеличенно) понимали как самый настоящий пантеизм.