А Плутон, позволяя Орфею при известном условии увести из Аида Эвридику, заканчивает свою речь так:

Все ж счастлив я, что сладостная лира Склонила скипетр отверженного мира. («Сказание об Орфее». Пер. С. В. Шервинского)

Это живое изображение человеческой страсти, трогающей правителей Аида, делает более эффектным трагическое завершение истории, когда Эвридика вынуждена вновь спуститься в царство мертвых.

У Полициано мы находим среди прочего и вакхические песни, а в его лучшем, хотя и незаконченном произведении «Стансы на турнир» замечательное описание Кипра, где изображен вечнозеленый сад весны и любви и в нем аллегорические существа, «дружины сынов» Венеры. Здесь и братцы Купидона, и Блаженство с Кознью, и зыбкая Надежда с тщетным Желанием, и нежный Страх с боязливой Утехой, сиротливый Плач, Худоба, Тревога, Подозрение, Веселье, Наслаждение и Красота, Радость и Грусть, слепое Заблуждение и Ярость, Жестокость и Отчаяние, безмолвный Обман, притворный Смех, нежные Взгляды, сердечные Знаки, Жалобы и Муки, Юность и Вольность.

Все это описание заканчивается изображением девочки–фиалки и расцветающей розы, которые по–разному ведут себя при появлении Венеры–Любви.

Девчоночка–фиалка в робкой дрожи Склонила взор, стыдлива и сурова. Но радостней, улыбчивей, пригожей Грудь солнцу роза приоткрыть готова: Та кроется еще в зеленом ложе, Та глянула лукаво из покрова, Та, не остыв от сладостного пыла, Упала ниц, красами луг покрыла. (Пер. С. В. Шервинского)

Это же сопоставление девушки и розы мы находим у Полициано в его «Балладе».

Едва лишь роза лепестки раскроет, Пока она прекрасна и приятна, Ее ввивать нам в плетеницы стоит, — Не то краса исчезнет безвозвратно. Так, девушки: доколе ароматна, Прекрасную срывайте розу мая. (Пер. С. В. Шервинского)

С другим типом сочетания платонизма и весьма свободного светского настроения мы сталкиваемся в трактате «Придворный» (1514—1518) Кастильоне (1478—1529). Согласно этому трактату, благовоспитанный человек, конечно, должен уметь красиво драться на шпагах, изящно ездить на лошади, изысканно танцевать, всегда приятно и вежливо говорить и даже изощренно ораторствовать, владеть музыкальными инструментами, никогда не быть искусственным, но всегда только простым и естественным, быть до мозга костей светским и в глубинах души верующим. Все это светское, а мы бы сказали также блестяще светское воспитание сливается в указанном трактате с безусловным платонизмом, как это характерно для всего Возрождения, и даже с учением о спасении души и райском блаженстве.

В заключительной речи одного из персонажей этой книги мы находим восхваление любви, которое явно имеет своим образцом платоновский «Пир» с его восхвалением Эрота. После перечисления всего, чем обязаны природа и человек Амуру, прекраснейшему и мудрейшему, происходящему от мудрости божественной, добра и красоты, связывающему все в мире и направляющему дух смертного к его Началу; Амуру, который является отцом истинных наслаждений, изящества, мира, кротости, доброжелательства и который обитает в цветке прекрасного тела и в прекрасной душе, — так вот после всего этого Бембо, который у Кастильоне произносит эту похвальную речь, Обращается к Эроту со следующей молитвой:

«Поэтому соблаговоли, Господин, услышать наши молитвы, влейся в наши сердца, блеском твоего священного огня освети наши потемки и, как надежный проводник, в этом слепом лабиринте укажи нам истинный путь. Исправь обманчивость наших чувств и после долгого бреда дай нам истинное и твердое благо. Дай нам почувствовать те духовные благоухания, которые оживляют добродетели ума. Дай нам услышать небесную гармонию, столь созвучную, чтобы в нас не осталось больше места ни для какого раздора страстей. Опьяни нас в том неиссякаемом источнике довольства, который дает радость постоянную и не пресыщает никогда, который тому, кто пьет его живительную и чистую влагу, вливает ощущение истинного блаженства. Очисти лучами света твоего глаза наши от мрака невежества, чтобы впредь не преклонялись мы перед красотой преходящей, чтобы мы познали, что вещи, которые они как будто бы видят, не существуют, а те, которых не видят, существуют. Прими души наши, которые сами отдаются тебе в жертву. Испепели их в том живительном пламени, которое сжигает всякую материальную грубость, чтобы, во всем отделенные от тела, вечной и сладчайшей связью соединились они с красотой божественной. И чтобы мы, отделенные от самих себя, как истинные влюбленные, в предмет любви нашей могли превратиться и вознестись над землею и чтобы мы могли быть допущены к пиру ангелов. Так дай нам напитаться амброзией и нектаром бессмертных и в заключение умереть смертью счастливейшей и живой, как уже умерли те древние отцы, души которых ты пламенной силою созерцания похитил из тел и соединил с богом» [70].

Приведенные примеры характеризуют собой более или менее выдержанную и более или менее монолитную эстетику Возрождения. Но, как было сказано выше, Возрождение отличалось еще неимоверным количеством разного рода субъективистских оттенков и противоречий, которые вовсе не отрицали выставленный нами принцип антропоцентризма. Но они все же делали этот принцип не только весьма разнообразным в своем реальном применении, но и чудовищно пестрым в безудержном индивидуально–человеческом самоутверждении и до крайности анархическом индивидуализме. В целях краткости мы сейчас приведем только те материалы, которыми характеризуется жизнь одного, но зато очень яркого и весьма своеобразного возрожденца, Бенвенуто Челлини.

Знаменитый ювелир, золотых дел мастер, рисовальщик, скульптор и резчик Бенвенуто Челлини (1500—1571) родился во Флоренции. Его жизнь полна разнообразных приключений и трудов. Вынужденный переезжать из города в город, он иногда попадает в самые неожиданные и опасные ситуации. Немало бед приносят ему его беспокойный, неуживчивый, вздорный и нетерпимый характер и неутомимая и порой неуправляемая энергия, постоянно ищущая для себя выхода. На пятьдесят восьмом году он принялся за написание автобиографии, названной им «Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни Челлини, флорентийца, написанная им самим во Флоренции» [71]. Это жизнеописание представляет собой великолепный документ, могущий служить иллюстрацией для многих поколений, которые мы выдвигали при характеристике возрожденческого субъекта. В том образе, который рисует Бенвенуто, мы находим удивительное совмещение самых разнообразных черт, совокупность которых дает очень яркое представление о его личности.

Первое, на что приходится обращать внимание при чтении «Жизни», — это та небывалая сила, с которой проявляются все качества его характера. Он одинаково неистов в своей религиозной жизни, в занятиях некромантией, в личной жизни, в своих отношениях с заказчиками, со своими друзьями и недругами. Не менее неистов он в своем художестве и во всех увлечениях, так что здесь выступает во всем размахе артистизм его натуры и невероятная виртуозность его мастерства.