Ниже мы укажем на некоторые наиболее яркие моменты из автобиографии Бенвенуто Челлини, позволяющие представить настроение и разносторонность проявлений этого возрожденческого субъекта.

«И вот они пришли ко мне, до того вооруженные, ловно боялись, не ядовитый ли я дракон. Сказанный капитан сказал: «Ты же слышишь, что нас много и что мы с великим шумом к тебе идем, а ты к нам не оборачиваешься». При этих словах, представив себе отлично то худшее, что со мною могло случиться, и став привычным и стойким к беде, я им сказал: «К этому Богу, который возносит меня к тому, что в небесах, я обратил душу мою, и мои созерцания, и все мои жизненные силы, а к вам я обернул как раз то, что вам подобает, потому что то, что есть доброго во мне, вы недостойны видеть и тронуть его не можете; так что делайте с тем, что выше, все то, что вы можете» (I, 120).

Это говорит Бенвенуто Челлини в тюрьме, куда он угодил на тридцать восьмом году жизни и где с ним если и не произошли замечательные изменения, то во всяком случае открылись те стороны его личности, о которых мы могли бы только догадываться по предыдущим главам его автобиографии. Здесь дух и плоть беспокойного флорентийца, может быть, впервые пришли в такое несогласие, что дух Бенвенуто, не желая более томиться в темнице тела, решил расстаться с ним и тело должно было уговаривать дух не оставлять этой жизни. Этому спору духа и тела Бенвенуто посвятил следующее стихотворение:

Мой дух, поникший в горе, Увы, жестокий, ты устал от жизни! Когда ты с небом в споре, Кто мне поможет? Как вернусь к отчизне? Дай, дай мне удалиться к лучшей жизни. Помедли, ради Бога, Затем, что небо к счастью Готовит нас, какого мы не знали. Я подожду немного, Лишь бы Творец своей всевышней властью Меня от горшей оградил печали. (I, 119)

Этот порыв к смерти сменяется у Бенвенуто необыкновенно глубокой волей к жизни, той жизни, к которой он призван замечательными видениями и обетами, данными в темнице.

Совсем было отчаявшись, Бенвенуто прилаживает в своей темнице бревно так, чтобы, упав, оно раздробило ему голову. Но когда Бенвенуто уже готов исполнить задуманное самоубийство, вдруг он «был подхвачен чем–то невидимым, и отброшен на четыре локтя в сторону от того места, и так испуган, что остался в обмороке» (I, 118). Затем ему является во сне чудесное создание в виде юноши, упрекающего его: «Знаешь ли ты, кто тот, кто ссудил тебя этим телом, которое ты хотел разрушить раньше времени?» Размышляя о сказанном, Бенвенуто хочет описать свое состояние, и так появляется стихотворение, приведенное выше. Вновь обретая силу, он продолжает чтение Библии, творит молитвы, поет «De profundis clamavi», «Miserere», «In te, Domine, speravi» и исполняется сладостью и весельем.

Находясь в сырой темнице, он молит Господа о том, чтобы если и не увидеть солнце наяву, то пусть во сне ему привидится солнечный шар: «О истинный сын Божий, я молю Тебя ради рождества Твоего, ради Твоей крестной Матери и ради славного Твоего воскресения, чтобы Ты меня удостоил, чтобы я увидел солнце, если не иначе, то хотя бы во сне». Проснувшись утром до рассвета, он творит молитвы и вопрошает, за какой грех ему столь великое наказание? И здесь невидимым ветром он был подхвачен и унесен прочь, перед ним была улица, и солнечный свет ударял в фасад дома и бил над головой. Поднимаясь по ступенькам лестницы, он открывает мало–помалу близость солнца, и наконец перед ним появляется весь солнечный шар.

«И так как сила его лучей, по их обыкновению, заставила меня закрыть глаза, то, заметив свою ошибку, я открыл глаза и, глядя в упор на солнце, сказал: «О мое солнце, которого я так желал, я больше не хочу видеть ничего другого, хотя бы твои лучи меня ослепили». Так я стоял, вперив в него глаза; и когда я постоял немножко таким образом, я вдруг увидел, как вся эта сила этих великих лучей кинулась в левую сторону сказанного солнца; и, так как солнце осталось чистым, без своих лучей, я с превеликим наслаждением на него смотрел; и мне казалось удивительным, что эти лучи исчезли таким образом. Я размышлял, что это за божественная милость, которая мне была в это утро от Бога, я говорил громко: «О дивное твое могущество, о славная твоя сила! Сколь большую милость ты мне творишь, чем то, чего я ожидал!» Мне казалось это солнце без своих лучей ни более ни менее как сосудом с чистейшим расплавленным золотом. Пока я созерцал это великое дело, я увидел, как посередине сказанного солнца что–то начало вздуваться и как росли эти очертания этого самого вздутия, и вдруг получился Христос на кресте из того же вещества, что и солнце; и он был такой красоты в своем всеблагостном виде, какой разум человеческий не мог бы вообразить и тысячной доли; и пока я это созерцал, я говорил громко: «Чудеса, чудеса! О Боже, о милосердие Твое, о могущество Твое бесконечное, чего Ты меня удостаиваешь в это утро!» И пока я созерцал и пока говорил эти слова, этот Христос подвигался в ту сторону, куда ушли его лучи, и посередине солнца снова что–то начало вздуваться, как уже было раньше; и когда вздутие выросло, оно вдруг превратилось во образ прекраснейшей Мадонны, которая как бы восседала очень высоко со сказанным Сыном на руках, с прелестнейшим видом, словно смеясь; с той и с другой стороны она была помещена посреди двух ангелов, прекрасных настолько, насколько воображение не досягает. И еще я видел на этом солнце, по правую руку, фигуру, одетую подобно священнослужителю; она стояла ко мне спиной, а лицо имела обращенным к этой Мадонне и к этому Христу. Все это я видел подлинным, ясным и живым и беспрестанно благодарил славу Божию превеликим голосом. Когда это удивительное дело пробыло у меня перед глазами немногим более восьмой часа, оно от меня ушло; и я был перенесен на этот мой одр. Тотчас же начал я сильно кричать, громким голосом говоря: «Могущество Божие удостоило меня показать мне всю славу свою, каковой, быть может, никогда еще не видело ничье смертное око; так что поэтому я знаю, что буду свободен, и счастлив, и в милости у Бога» (I, 122).

Так возвышенно настроена душа этого яростного и необузданного во всех желаниях и стремлениях, далеко не безгрешного, вечно беспокойного, вплоть до прямого буйства, человека.

Нельзя сказать, чтобы он был столь уж ревностным католиком или религиозным фанатиком. Скорее, напротив. Иной раз необузданность приводит его к тому, что он сводит дружбу с неким сицилийским священником, который оказывается некромантом. И так как Бенвенуто был в то время несчастно влюблен в одну сицилийскую девочку, которую мать увезла от него, то он решается воспользоваться искусством некромантии и с помощью вызванных демонов вернуть себе возлюбленную. Дважды заклинаниями некроманта Колизей наполнялся множеством демонов, которых Бенвенуто просит об этой девочке, и он–таки получает свое, так как ровно через месяц, в положенный срок, он находит свою сицилианку и добивается желаемого.

«Так я пробыл с нею от двадцати двух часов до следующего утра с таким удовольствием, что равного никогда не имел. И пока я наслаждался этим удовольствием, мне вспомнилось, что в этот самый день истекал месяц, который мне был предсказан демонами в некромантическом круге. Так что пусть посудит всякий, кто с ними путается, через какие неописуемые опасности я прошел» (I, 69).

Бенвенуто верит и в астрологию. Поэтому в своих несчастьях он обыкновенно винит звезды и их зловредную силу, которая противостоит силе благого Божества (например, VI, 71).

Но само это Божество, как бы великолепно и возвышенно ни рисовался его облик у Бенвенуто, часто оказывается неразличимым с природой. Поэтому в начальном сонете, открывающем книгу, мы читаем:

Я жизнь мою мятежную пишу В благодаренье господу Природы, Что, дав мне душу, блюл ее все годы, Ряд знатных дел свершил я и дышу. Мой Рок жестокий без вреда сношу; Жизнь, слава, дар, давящий все народы, Мощь, прелесть, красота и стать породы; Поправ одних, другим вослед спешу. Но мне премного жаль, что столько ране Средь суеты потеряно годин: Наш хрупкий разум ветр разносит всюду. Раз тщетно сетовать доволен буду, Всходя, как нисходил желанный сын[72], В цветке, возросшем в доблестной Тоскане.