К красавице в шелках и кружевах поэт обращается с укором:

Там народ мой без крова; суровый Мой народ в униженьи и плене. Тяжелит тебя взор мой свинцовый: Тонешь ты в дорогом валансьене. («Укор»)

И снова толпа рабочих, драгуны, треск револьверов:

Глуше напев похорон. Пули и плачут, и косят. Новые тучи кровавых знамен — Там в отдаленьи проносят. («Похороны»)

Четвертый отдел «Пепла» — «Безумие» — своим бредовым косноязычием напоминает симфонию «Кубок метелей». Пророк, изгнанный из городов и побитый камнями, священнодействует в полях, среди чертополоха: у него «травная библия», его клир— репье, прихожане— цветы; он— вольный поп, рукоположенный «кустом порфирородным». Эту кощунственную безвкусицу поэт гордо называл «эзотерикой»; современники считали ее патологией.

Лейтмотивом поэзии Белого в эпоху его трагической любви к жене Блока является тема смерти и погребения. Он видит себя в гробу, оплакивает, служит по себе панихиду, хоронит и произносит надгробные слова:

…Вокруг Невеста, любовница, друг И цветов малиновый пук, А со мной никого, Ничего. («Отпевание»)

Особенно услаждает его мысль о том, что та, которая мучила его при жизни, пожалеет его мертвого:

Невеста моя зарыдала, Крестя мне бледный лоб. …………. Ко мне прильнула; Я обжег ее льдом. Кольцо блеснуло На пальце моем. Дилино-бимбом. («У гроба») А вот и вынос гроба: И плывет серебро Катафалка. Поют, Но не внемлю. И жалко, И жалко, И жалко, Мне землю. Меня несут На страшный суд. («Вынос»)

Из похоронного цикла выделяется стихотворение «Друзьям», которое нельзя читать без мучительной жалости. Столько в нем искреннего горя и тоски по любви, что мы забываем о безумиях и кощунствах и видим только несчастное человеческое лицо.

Золотому блеску верил, А умер от солнечных стрел.[20] Думой века измерил, А жизнь прожить не сумел. Не смейтесь над мертвым поэтом; Снесите ему венок. На кресте и зимой и летом Мой фарфоровый бьется венок. Любил только звон колокольный И — закат. Отчего мне так больно, больно! Я не виноват! Пожалейте, придите; Навстречу венком метнусь, О, любите меня, полюбите — Я, быть может, не умер, быть может, проснусь — Вернусь…

Трогательная детская беспомощность в этих словах: «Я, быть может, не умер…»

В последнем отделе — «Просветы» — несколько лирических стихотворений, посвященных ушедшей любви. Отчаяние и упоение гибелью сменяются примиренной грустью. Поэт вспоминает летний день, колосящееся поле, васильки во ржи; завернувшись в платок, он любуется «золотым водометом» колосьев.

Я сказал: «Не забудь», Подавая лазурный букетик; Ты — головку склонивши на грудь, Целовала за цветиком цветик. («Прогулка»)