Непростая проблема диалектических отношений любви и веры занимала уже христианина и художни­ка Достоевского, с которым Соловьев тесно дружил с 1873 года. С позиций истории духовной культуры, религии и социологии очень тесно связаны образы соловьевского Антихриста, сверхчеловека Кириллова в «Бесах» и великого инквизитора в «Братьях Кара­мазовых».

Хотя инженер Кириллов, ночи напролет размыш­ляющий о Боге, смерти и свободе и предающийся расплывчатому философствованию, и не был знаком с Ницше, его все-таки можно назвать ницшеанцем. Подобно немецкому философу Кириллов объявляет Бога мертвым, а независимого человека — его пре­емником. Этот независимый, поднявшийся над стра­хом Божьим человек у Достоевского именуется все же не сверхчеловеком — для русского писателя это слишком биологическая формулировка, — а обрат­ным христианскому понятию Богочеловека Челове- кобогом, то есть человеком, поднявшимся до Божест­ва. Описывая это русско-христианское представление о Сверхчеловеке как безумные мечтания своего ге­роя, Достоевский одновременно резко осуждает его, изображая попытку Кириллова оправдать и упрочить свои представления о Человекобоге. Кириллов уве­рен, что представление о Боге-утешителе порождено страхом смерти. Для него Бог не что иное, как «боль страха смерти». Из подобных мыслей для Кириллова следует, что свободу от Бога, которая для него иден­тична свободе от страха смерти, человек может дока­зать лишь добровольным уходом из жизни. Суть ноч­ных размышлений Кириллова, таким образом, можно свести к краткой формуле: необходимым следствием отрицания Бога является неизбежное самоубийство как начало общества свободных людей.

Но разве эта мысль не доказательство того, что в глубине сердца Кириллов все же верует в Бога? В любом случае об этом говорит революционер Вер- ховенский: «Знаете что, по-моему, вы веруете, пожа­луй, еще больше попа». При этом он может сослать­ся на слова Кириллова, звучащие пбчти как прослав­ление Христа: «...этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека — одно сума­сшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда».

Сравнивая атеиста Кириллова с верующим в Христа Антихристом, Соловьев приходит к убежде­нию, что Кириллов, умом отрицающий божествен­ность Христа, но любящий его сердцем, гораздо ближе к Христу, чем Антихрист, рассудочно в него верующий, но не питающий к нему никакой любви. Уже этот вывод придает роману Достоевского глу­бокое, современное, даже пророческое значение, по­скольку современные люди — антихристы не пото­му, что они — язычники и поругатели Христа, но потому, что они — далекие от Христа приверженцы исторически обусловленных и потому продолжающих существовать христианского мировоззрения и этики.

Совершенно иначе, чем в душе мистика Кирилло­ва, отражается христианская проблематика в «Легенде о великом инквизиторе», чей автор, Иван Карамазов, изводит себя в первую очередь историко-философски­ми и социально-политическими проблемами. Содер­жание легенды — глубокий многослойный конфликт Христа, являющегося в своем прежнем облике в Севи­лье времен инквизиции, с великим инквизитором, кня­зем церкви и монахом. Хотя в легенде содержится равно резкий и несправедливый выпад против католи­ческой церкви, в силу художественного провидения Достоевскому удалось сделать своего великого инкви­зитора сложным и в высшей степени оригинальным характером. Однозначное утверждение Ивана Карама­зова, что тайна католического князя церкви заключена в его неверии в Бога, однозначно из текста не следует. Кажется, мнения Ивана Карамазова и Достоевского не вполне совпадают. Великий инквизитор, бывший в юности верующим христианином, великим молитвен­ником и постником, выступает прежде всего против того, чтобы Христос навязывал бедным слабым лю­дям свободу, для них совершенно невыносимую, ко­торая разрушит все счастье их жизни. По мнению ве­ликого инквизитора, непростительная ошибка Иисуса в том, что он пренебрег добрыми и мудрыми советами Сатаны. Преврати он камни в хлебы — то именем об­щей сытости все человечество было бы быстро и лег­ко спасено. Конечно, не хлебом единым жив человек, но духовный хлеб должно предлагать народу в виде чуда, тайны и авторитета. Поистине садистская мысль — предоставить бедному человечеству самому искать истину в свободе. В таком отношении к выбо­ру Христа в пустыне коренится страшное признание великого инквизитора: католическая церковь сделала выбор против Христа в пользу духа пустыни. Она готова лишить людей мучительной свободы и подарить им счастье «муравейника». Такая позиция великого инквизитора делает совершенно правым Антихриста Соловьева и выносит приговор Кириллову. Он пони­мает, что, даже если веришь в Христа, любить его невозможно, поскольку сам он никогда не испытывал ни малейшей любви к человечеству. От молча выслу­шивающего обвинение Христа инквизитор, который сначала намеревался сжечь его, требует лишь одно­го: уйти и не возвращаться. Христос приближается и целует инквизитора в бескровные девяностолетние уста.

Прежде всего, бросающееся в глаза отличие рас­сказа отца Пансофия от легенды состоит в том, что «Антихрист» никоим образом не связан с католиче­ской церковью, что было непредставимо не только для присоединившегося к католицизму Соловьева, но и для славянофилов первого периода. Как ни очевид­но это отличие, оно все же никоим образом не влияет на глубокое понимание «великого инквизитора». Уже Розанов, а за ним и Бердяев указывали, что «великий инквизитор» имеет абсолютно надконфес- сиональное значение. Куда более важное отличие со­стоит в том, что проблемы Кириллова и Ивана Кара­мазова Соловьев переносит из области философии религии и теологии в пространство философии исто­рии. Нарисованный Соловьевым тридцатидвухлет­ний, блестяще одаренный молодой человек появляет­ся лишь в XXI веке, однако так или иначе его появление подготовлено событиями XX века. Этот XX век Соловьев изображает как эпоху великих войн, кровавых революций и политических перево­ротов. Трагическим для Европы результатом этих событий станет пробуждение восточноазиатских на­родов. Примиренные между собой и призванные Японией на борьбу с белыми врагами восточноазиат- ские народы во главе с Японией выступят в осво­бодительный поход против Европы. Нельзя не за­метить, что эта пугающая картина, нарисованная Соловьевым, сегодня стала угрожающей нам дейст­вительностью. Соловьев, как кажется, заблуждался только в одном. В его повести Россия стоит на сто­роне Европы. Однако эта ошибка оправдывается тем, что в 1894 году, как уже говорилось, Западу был еще неясен выбор России.

«Каким ты хочешь быть Востоком: / Востоком Ксеркса иль Христа?» После захвата власти больше­вистское государство выбрало Ксеркса, что и объяс­няет сегодняшнюю позицию России в борьбе между Европой и Азией. Судя по стихотворению Соловьева, нельзя отрицать, что он по меньшей мере предвидел такую возможность.

Остается лишь подождать, добьются ли народы Азии тех великих побед, о которых говорит отец Пансофий, и сбросит ли поверженная Европа ярмо азиатов лишь через пятьдесят лет. Ведь и самые точ­ные пророчества никогда не сбывались во всех под­робностях. В порядке исключения из этого правила можно лишь подивиться количеству совпадений ме­жду нарисованной Соловьевым картиной послевоен­ной Европы, перенесенной им в XXI век, и нашим временем. После Первой мировой войны народы Западной Европы стремятся объединиться в подоб­ный «союз государств». Много выстрадав, европей­цы в изображенном Соловьевым будущем оконча­тельно выходят из философского детства. Отныне невозможен любой догматизм: ни материалистиче­ский, ни христианский. Для небольшой христианской общины это сущее благословение, ибо наконец будет исполнено требование апостола: «Не будьте дети умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте со­вершеннолетни».[51] Однако для превосходящего большинства это роковая ситуация. Новые физиологиче­ские и психологические исследования и открытия скорее осложнили и запутали все великие вопросы о любви и смерти, об окончательных судьбах мира и людей, чем приблизили их решение. Нельзя не заме­тить, что в такое изображение XXI века вошли черты XX, так как что более характерно для послевоенной Европы, чем перевес умных, но ошеломляющих во­просов над ясными, определенными и дающими пищу духу ответами. Таков фон, на котором мы ви­дим образ Антихриста, как сказано, красивого, идеа­листически настроенного человека. Он горячо желает дать людям все, что им нужно, прежде всего — мир и процветание. Широко известный как мыслитель и общественный деятель, он пишет, запершись в каби­нете, с достойной восхищения легкостью и быстро­той путеводный труд, основные мысли которого очень похожи на собственные концепции Соловьева раннего периода.

Это типичное для Соловьева «положительное всеединст­во» сочетается в труде молодого человека с истин­ным искусством, что гарантирует его мыслям про­порциональность и гармоничность.

Выше уже затрагивалось отношение Антихриста к Богу и христианству. Главное здесь — не столько в отрицании Христа, сколько в полном отсутствии любви к Нему, из чего вскоре вырастает враждеб­ность. Эта враждебность к Христу, в которого он ве­рует умом, приводит благодетеля человечества к его основной идее: Христос был всего лишь его предте­чей, всего лишь его «Иоанном Крестителем». С этого момента Антихрист начинает критиковать Христа. Христос принес человечеству меч; он, настоящий спаситель, принесет мир. Христос грозил человечест­ву ужасным Страшным Судом. Суд истинного спаси­теля будет не судом справедливости, но судом мило­сти. И вот молодой человек, в превосходном настрое­нии, ждет «недвусмысленного призыва Господня», дабы начать дело спасения; призыва, однако, не разда­ется. Тут молодого человека охватывают сомнения: вдруг Галилеянин не его предтеча, а настоящий спаси­тель? Но если это так, то Он же должен воскреснуть и жить посейчас. Завистливость и интеллектуализм Антихриста не допускают такого, и в припадке бес­сильной ярости он, «с пенящимся ртом», кричит: «Не воскрес, не воскрес, не воскрес! Сгнил, сгнил в гроб­нице, сгнил, как последняя...» Ненависть быстро пре­вращается в полное отчаяние. Гонимый им, одержи­мый кидается в пропасть, но его удерживает от паде­ния некая незримая сила, он различает неясные очертания фосфоресцирующей фигуры и слышит со­вершенно бездушный металлический голос: «Я бог и отец твой. А Тот нищий, распятый — мне и тебе чу­жой. <...> Ты единственный, единородный, равный со мной. <...> Прими мой дух». Юный идеалист, аскет, философ и миротворец принимает дух и становится Антихристом. Для него настает великое время. После того, как его провозгласили пожизненным президен­том европейских соединенных штатов и римским им­ператором, после того как счастливо разрешились со­циальные и политические вопросы, он берется за ре­шение вопроса веры. Тем временем ситуация в мире радикально изменилась. Есть всего 45 миллионов хри­стиан. Это существенное численное уменьшение объ­ясняется тем, что люди, которых не связывают с хри­стианством ни малейшие духовные интересы, больше не именуют себя христианами. Межконфессиональная борьба не исчезла, но существенно ослабла. Давно из­гнанный из Рима папа проживает в Петербурге, но он вынужден воздерживаться от любой пропаганды. Вос­точная церковь примирилась со всеми сектами, преж­де всего со староверами. В протестантском лагере — люди универсальной учености и глубокой религиозно­сти, искренне стремящиеся стать живым подобием первых христиан.

Первые два года все христиане, измученные пред­шествовавшими революционными битвами, встреча­ют нового повелителя с большей или меньшей сим­патией. Но когда рядом с ним появляется великий маг и чародей, их охватывает сомнение в его истин­ности. Повсюду обращаются к апостолическим и евангельским текстам, чтобы прояснить этот вопрос. Император замечает, что надвигается гроза, и решает созвать для разъяснения ситуации и устранения опас­ности вселенский собор в Иерусалиме, избранном его резиденцией и соответственно перестроенном. Учитывая интересы протестантов, не имеющих свя­щенства в собственном смысле слова, на собор до­пускают определенное число мирян, а также предста­вителей низшего белого и черного духовенства. По принятии этих решений число участников собора пе­реваливает за 3000. Созыв его повсюду привлекает большое внимание. Иерусалим наводняет полмил­лиона христиан-паломников.

Католики прибывают на собор во главе с папой Петром II, простолюдином из окрестностей Неаполя, стяжавшим, будучи монахом-кармелитом и пропо­ведником, великую славу в борьбе с сектой дьяволо- поклонников.

Истинным, хотя и неофициальным, вождем право­славных становится широко известный среди рус­ских, овеянный туманными легендами старец Иоанн.

Протестантов возглавляет высокоученый немец­кий теолог, профессор Паули, мужчина с высоким лбом и внимательными, люто добрыми глазами.