Последняя сцена повести разыгрывается в Иеруса­лиме, куда направился профессор Паули с верными ему сторонниками. На четвертый день по их прибы­тии профессор с девятью спутниками направляется в храм Воскресения Господня, где должны быть вы­ставлены тела. Ему удается — улица безлюдна, а ох­рана спит — положить мертвых на носилки и унести. Едва носилки касаются святой земли, как жизнь воз­вращается к покойным. И вот, темной ночью, в пус­тынной горной местности происходит столь страстно ожидаемое Соловьевым воссоединение церквей. По предложению старца Иоанна все просят папу Пет­ра II пасти агнцев Христовых до самого конца.

Внезапно темная ночь, когда все это свершается, озаряется ярким сиянием. В небесах появляется обле­ченная в солнце жена, под ногами которой луна, а на голове — венец из двенадцати звезд. За этой апока­липтической женой христиане следуют к горе Госпо­да, к Синаю.

В последней части не дописанной отцом Пансо- фием повести должно было рассказываться, как Ан­тихрист с великим магом Аполлонием и его при­спешниками гибнут в пламени жерла огромного вулкана, внезапно разверзшегося у них под ногами.

Самая тревожная мысль, которая может посетить читателя-христианина по прочтении описания Со­ловьевым XXI века: Антихрист ни в коем случае не обязан противостоять Христу. Позитивное отноше­ние к Христу делает возможной мысль, что Христос, как любящий человечество великой любовью, просто проложил путь к будущему государству мира и доб­ра. При такой позиции Антихристу нет нужды со­мневаться ни в Евангелиях, ни в искупительной жертве Господа. А вот невыносимым для него и его приспешников становится осознание того, что Гали­леянин не только его предшественник, сказавший первое слово, но и завершитель всего, тот, кому при­надлежит последнее слово, поскольку Он — вопло­тившееся слово Бога-Отца. Именно это осознание, в котором кроется вера в Христа воскресшего, и выво­дило из себя философов, идеалистов и провозвестни­ков мира. Отсюда и пенящиеся злобой слова: «Не воскрес, не воскрес...»

А как же мы? Не склоняются ли весьма многие из нынешних христиан к представлению, что Хри­стос — не единосущный Сын Божий, открывший нам волю Отца, но всего лишь — самый значитель­ный из провозвестников религии, основа нашей за­падноевропейской культуры, ее демократического государственного устройства, ее общественных сво­бод, присущей социализму любви к ближнему и всех трансцендентных ценностей нашей культуры? Воз­можно ли строить наше будущее лишь на этой осно­ве? Нам следует трудиться над осуществлением идеалов христианства и воплощением ценностей Ветхого Завета и наследия античности так долго, пока полностью не будет осуществлен замысел про­возвестника Иисуса Христа, а сам он перестанет быть существом мистическим.

Невозможно сомневаться в том, что это наше хри­стианство, с которым так страстно боролся Соловьев, он, несомненно, отвергнет как христианство без Хри­ста. Если в повести об Антихристе что-то и заслужи­вает названия пророчества, в смысле предупрежде­ния и требования, так это предупреждение о христи­анстве без Христа, которое торит путь Антихристу, и требование вернуть в христианство самого Христа. Именно сегодня следует прислушаться к этому про­рочеству Соловьева.

«Три разговора» и примыкающая к ним повесть об Антихристе не являются, конечно же, произведе­ниями искусства в собственном смысле слова; но так или иначе — это произведения высокоодаренного в художественной сфере человека. Как собеседники, так и образы в повести об Антихристе — не абст­рактные схемы, не носители идей, а четко обрисован­ные люди из плоти и крови. Оживленная беседа в саду на Средиземном море протекает естественно и весело. Речь говорящих очень индивидуальна стили­стически, что не всегда удается даже профессиональ­ным писателям. В общем можно, пожалуй, сказать, что «Три разговора» не стали завершенным художе­ственным произведением лишь потому, что Соловьев максимально сознательно стремился выразить в нем все свои религиозно-философские воззрения. Чтобы стать подлинно художественным произведением, «Трем разговорам» не хватает подтекста, иррацио­нальной многозначной темной глубины, того, что с лихвой имеется в диалоге Христа с великим инквизи­тором.

Соловьев придавал своему последнему произведе­нию очень большое мистическое значение; он знал, что его попытка сорвать маску с Антихриста может ему дорого обойтись. Его друг и биограф Величко рассказывает, что сразу после публичного чтения по­вести Соловьев прямо спросил у него, не отомстит ли ему его творение. «„А как Вы думаете, что будет мне за это?" — „От кого?" — „Да от заинтересован­ного лица. От самого/" — „Ну, это еще не так ско­ро." — „Скорее, чем Вы думаете!" Через несколько месяцев он умер».

Когда 15 июля 1900 года уже тяжело больной Со­ловьев зашел к одному из московских друзей, чтобы ехать в имение своего друга философа Сергея Тру­бецкого, поскольку обещал тому навестить его перед смертью, он пребывал в очень хорошем расположе­нии духа, что, впрочем, не помешало ему заметить: он чувствует себя, как воробей, которого ощипыва­ют. Время от времени силы покидали его, и он впа­дал в забытье. Когда они с другом вышли на улицу, чтобы ехать к Трубецкому, к нему подскочил нищий и, называя его по имени, попросил милостыни. Со­ловьев сунул руку в карман и, не глядя, дал профес­сиональному попрошайке смятую купюру.

Тотчас, как приехали в имение, был приглашен врач, нашедший у Соловьева полное истощение, не­доедание, почечную недостаточность и кое-что еще. Первую неделю болезни Соловьев еще живо интере­совался политическими событиями, просил читать ему газеты и много говорил о Китае. Князю Трубец­кому он решительно заявил, что история в ее преж­нем делении на древнюю, среднюю и новую зашла в тупик, а профессорам-историкам следует подать в от­ставку: их предмет решительно никому не интересен.

Соловьев спокойно говорил о близящейся смерти. Он не хотел влачить существование инвалида и про­сил Господа скорей освободить его. Исповедавшись и причастившись, он начал молиться; время от вре­мени он громким голосом возглашал псалмы и мо­литвы из церковных служб, потом тихо шептал что-то, крестясь. Незадолго до кончины он попросил княгиню Трубецкую не давать ему уснуть, поскольку он должен помолиться за еврейский народ, которому предстоят великие испытания. Его последние слова были: «Тяжек труд Господа».

Неизвестные почитатели принесли на его могилу две иконы: Воскресение Господне из старого Иеруса­лима с греческой надписью «Христос восстал из мертвых» и Чудотворную икону Божьей матери с го­родских ворот Вильно (Остра брама) с латинской надписью «In memoria aeterna erit Justus».

Долгие годы после его смерти за него молились в синагогах.

Кем был Соловьев, о чем говорит нам его загадочно-мрачный лик, чуждый рациональности? Этим во­просом я уже задавался 46 лет назад. Но ответа не знаю и сегодня.