Однажды приходит прозрение. «В последнее время со мною все чаще случается, что я, как лошадь из огло­бель, каким-то уже одним выработавшимся прыжком выбиваюсь из этой гипнотизирующей имманентности, и тогда все кругом становится тем, что оно действи­тельно есть, — сплошным ужасом и безумием — абсо­лютной непонятностью... О, Господи, — восклицает ге­рой, — когда же, наконец, человечество поймет, что для целого ряда вещей единственною формою адекват­ного постижения является безумие».[27]

Но только в таких ужасающих условиях прежняя жизнь — та, которая была «потенцией жизни», случайностью, приблизительностью, господством полу- мыслия, получувства и согбенных замыслов, штампо­ванных социальных, профессиональных, родственных отношений, — наконец-то уходит, и происходит воз­вращение Жизни к своим первоистокам — метафизиче­ским вершинам, к Богу, то есть к тому подлинному в человеке, что сохранилось в нем в огне разгоревшейся мировой трагедии: «Все не подлинное, не лично завое­ванное, не кровно дорогое мгновенно превращается в мертвый груз и быстро выбрасывается за борт жизни, как балласт с тонущего корабля».[28] Один из эпизодов та­кого возвращения описан им в «Письмах». Поручик-ар- тиллерист пишет своей жене, как в бесконечной устало­сти от войны «монастырем воссияла мне моя настоящая реальная жизнь, моя любовь, мое счастье, ты... Здесь я понял, что нам с тобою нужно прочно держаться друг за друга, что мы друг для друга все, что больше у каж­дого из нас ничего нет, что пышный сад нашей любви уже задумался над ждущей его осенью, что он хотя и не скоро, а все же уже завтра прострет свои ветви в зим­нюю стужу...»[29]

Отречение от прошлого становится смиренным при­знанием его неправды, своей вины за участие в аморф­ном, приблизительном, неполном существовании, пол­ном обманов и предательств.

В эти годы Степун решительно двинулся навстречу христианству. Из его воспоминаний мы узнаем, что по­началу он, эстет и философ, «пытался осмыслить хри­стианство в духе религиозно-символического ознамено­вания глубинных судеб мира», Бог представлялся ему «скорее гениальным автором глубокомысленной миро­вой трагедии, чем благим Творцом; Христос скорее протагонистом хора страждущей твари, чем единород­ным Сыном Божиим и моим Спасителем».[30]

После войн и революций эстетизм и философич­ность в трактовке христианства у Степуна слетели, как шелуха. Теперь, и уже навсегда, христианство для него — совсем не учение, совсем не момент филосо­фии, а «живая вера, связывающая каждого человека с Богом, ближним и ближними не отвлеченно, но кон­кретно, т. е. во всегда иной, неповторимой, единствен­ной жизненной ситуации, которая как в сфере частной, так и в сфере общественно-политической жизни разре­шается только на почве ее интуитивного духовно-творческого удумывания, не в порядке заранее нормирован­ного применения отвлеченно-возвышенных христиан­ских принципов ко всем положениям жизни».[31]

В такой конкретике при полной зависимости от об­стоятельств места и времени наличествует, однако, аб­солютное начало, каким является Иисус Христос, — только он и является «неподвижным и вечным началом христианского миросозерцания», только он и есть Ис- тана и Путь, оберегающие человека в жизни. «Эта фор­мула, — подчеркнул однажды Степун, — представляет­ся мне исключительно важной, так как истина христи­анства лишь до тех пор остается недосягаемой для научной критики и рационалистического снижения яв­ляется образ Христа, Сына Божьего. При отрыве же ее от образа Христа и превращении ее в самодовлеющее учение она неизбежно подпадает под удары атеистиче­ской науки...»[32]

Уже названный А. Штаммлер вспоминал, как были «крайне смущены» профессиональные богословы-про- тестанты, когда на одном из съездов Степун «страстно настаивал на признании Христовой божественности, без которой все христианство можно было бы выбро­сить за борт».[33]

Признанием Иисуса Христа — единородного Сына Божьего и Спасителя, признанием христианства как ре­лигии живой воды и любви и «силовой станции по обо­рудованию здешней жизни» завершается у Степуна ис­следование главной темы его философствования — от­ношение жизни и творчества. Теперь он напишет: «Нужна и возможна философия твердо и искренне ве­рующих христиан, но невозможно и ненужно ни фило­софское обоснование, ни философское истолкование христианства».[34]

Остается сказать несколько слов о методе «положи­тельного всеединства», исповедуемого Ф. А. Степуном. В июне 1918 г. в газете правых эсеров «Возрождение» им опубликована заметка «Глаза и точки зрения». При объяснении действительности, настаивает автор, нужно отказаться от «точек зрения», то есть одномерных — будь то коммунистический или монархический — под­ходов к миру. «Точки зрения» дают топографию вместо пейзажа, словесный портрет — вместо лица, они — «стремление рассматривать жизнь как простое и услов­ное предложение, после которого необходима точка».[35]Но возможно увидеть действительность по-другому, лично, всем существом своим, целостно, захватывая в воронку внимания все сразу, во множестве живых дета­лей, мелочей и оттенков. «...Всматриваясь в жизнь и стараясь разгадать ее лик, никогда не должно пренебре­гать мелочами. Для зорких глаз они полны откровений, ибо жизнь, как и дифференциальное исчисление, знает бесконечно большое значение бесконечно малых вели­чин».[36]

Конечно, речь идет об интуиции, онтологическое оп­равдание которой уже было дано им в «Жизни и твор­честве». Позже, в статьях «Религиозный смысл револю­ции» (1929) и «Структура социологической объектив­ности» (вышла в свет 1965 г.), Степун более подробно изложил технологию интуитивного постижения дейст­вительности, прежде всего действительности социо­культурного бытия. В частности, оно предполагает в ка­честве инструмента познания не отвлеченные понятия, а «идеало-типические конструкции». Она, конструкция, поясняет Степун, «сгущает типические черты исследуе­мого явления до некоего maximum'a (в пределе), быть может, не встречающегося в действительности».[37] Так создается идеальная модель явления как выражение его первоидеи. Чтобы пояснить читателю, как же, собствен­но, создается такая конструкция и на каких бытийст- венных основаниях, он прибегает к «опасному, но в по­пулярном изложении всегда неизбежному сравне­нию» — «метод идеало-типического конструктивизма весьма близок к той форме познания, которую в сфере искусства представляет собою портрет».[38] А вот порт­рет — что ясно, как день, — включает в себя особенно­сти души и духа как портретируемого, так и портре­тиста.

Такая особенность письма Степуна была отмечена Б. П. Вышеславцевым уже в 1922 г. В одной из рецензий о «судьбоносном» сборнике «Освальд Шпенг­лер и закат Европы» он отметил, как мастерски Степун исполнил задачу портретируемого облика Шпенглера: «Это не изложение, а творческое вопроизведение, и, как во всяком портрете, здесь встреча двух индивидуально­стей: изображающего и изображаемого. Без интеллекту­альной симпатии нельзя, конечно, понять никакого мыслителя; Степун не считает „любовь началом иска­жающим и иллюзорным", это характерно для его твор­чества. Те, кто мыслят через ненависть, должны были помнить, что ненависть не видит». И Вышеславцев за­вершает: «Язвительная и разносящая критика — это са­мый вульгарный и легкий вид творчества».[39]

Очевидно, что теперь возникает вопрос об объектив­ности такого рода познания. Степун уверен, что в соци­альном познании она не может быть объяснена ни на­учно-описательной добросовестностью ученого, ни чис­тотой его замысла или эстетическим совершенством исследователя. Научная объективность, так сказать, вторична, так как научное понятие лишь «знаменует» жизнь, схватывая одну ее грань. Подлинная объектив­ность должна исходить из объективности Жизни, из «донаучного опыта ученого». В конечном счете крите­рием объективности социального и культурного позна­ния Степун называет христианство как обретаемое в личном опыте единство веры, любви, свободы и Иисуса

Христа как Сына Божьего. Конечно, соглашается фило­соф, такой позиции наука и культура современности принять не могут. Но тогда, заключает он, нельзя будет вырваться из хаоса релятивизма. Тогда нужно будет «раз навсегда отказаться от надежды, что придет время успокоения мира в согласии и любви...»[40]

Мировоззрение Ф. А. Степуна, сложившееся ко вре­мени революции и гражданской войны, принадлежит к того же рода христианско-мистическому и символиче­скому мировидению, носителями которого стали глав­ные персонажи его книги — Вл. Соловьев, Н. А. Бердя­ев, Вяч. Иванов, А. Белый и А. Блок. У Степуна, как и у Вл. Соловьева, которого он поставил у истоков Сереб­ряного века, любовь является основанием и атмосферой истинного познания, неотделимого от истинной жизни. Сущность любви — в интуитивном видении в каждом из людей настоящего Божьего лика, бессмертного по своей природе. Тогда революционным образом изменя­ется характер восприятия действительности и отноше­ния людей внутри ее. Тематическое триединство симво­листов — Церковь, революция, любовь — является то­гда же предметом творчества Ф. А. Степуна. Иное дело, что твердая православная позиция философа позволяет ему стоять на критической дистанции от своих героев.