Куда поместить Эпикура? Magister voluptatis несомненно тип "жесткий". Ибо он "материалист", "сенсуалист" и "неверующий". Но вместо пессимизма у него легкокрылый оптимизм, вместо детерминизма - утверждение абсолютной свободы. Вместо "плюрализма" - монизм. Куда поместить стоиков? Они несомненно относятся к "мягкому" типу. Ибо они "монисты", "рационалисты", "верующие" и догматики. Но вместо оптимизма у них глубочайший пессимизм, вместо свободы воли - яркий детерминизм, вместо идеализма - материализм.

Об Эпикуре и стоиках еще можно говорить в терминах Джемса, но о всех философах мистического направления, о всех представителях философии Логоса в этих терминах даже нельзя говорить, как нельзя в терминах физики говорить о гиперфизических явлениях химизма.

Конкретных подтверждений дихотомических абстракций можно найти у Джемса лишь два. С пренебрежением вспоминает он "Теодицею" Лейбница и мельком упоминает "рационалиста" Ройса.

Несколько странно с такой страстностью поминать Лейбница. Это старая, избитая тема. Всем известно, что не эмпирики, а завзятый рационалист и деист Вольтер в своем бессмертном "Кандиде" пригвоздил "Теодицею" к позорному столбу. Всем известно также, что с особенной силой издевался над оптимизмом Лейбница великий "идеалист" Шопенгауэр. Кивая на Лейбница, Джемс хотел бы подтвердить одну глубоко несправедливую свою мысль. Ему хочется доказать и себе и слушателям, что только "эмпирики" считаются с фактическим злом, с фактической неурядицей жизни, а гг. "рационалисты", вздымаясь в "νεφελοκοκυγίαν", парят в расплывчатом прекраснодушии. Лейбницу Джемс противополагает Спенсера. "В любой главе у него слышишь живой гул фактов, он никогда не устает приводить факты, он подчеркивает факты, он всегда обращен лицом к ним - и этого достаточно". "Половина Англии желает, чтобы его похоронили в Вестминстерском аббатстве".

Я раскрываю Спенсера и читаю у него следующее.

Оказывается, что все противоречия нашей жизни "временны и случайны",[2] ибо настанет эпоха, когда нравственное поведение станет совершенно естественным поведением.[3] Идеал и действительность совпадут! Каждый будет непринужденно и самопроизвольно стремиться к симпатическим удовольствиям и будет ими пользоваться сполна до самого предела...[4] Благородство и деликатность расцветут пышным цветом. "Хотя и будет получаться удовольствие от доставления удовольствия другому, все-таки сознание будет занято не мыслью о предстоящем получении симпатического удовольствия, а лишь мыслью об удовольствии, доставленном другому".[5] Подобно тому как теперь люди конкурируют в эгоизме, "так точно в позднейшей стадии" начнется "соревнование альтруистическое", при котором "каждый воздерживается от присвоения неподлежащей доли альтруистического удовлетворения" и "каждый заботится о том, чтобы и другие имели случай для удовлетворения своего альтруизма". Получится очаровательно-альтруистический альтруизм альтруизма".[6] "То, что является теперь случайным и слабым, сделается с дальнейшим развитием привычным и сильным, и то, что характеризует теперь лишь исключительно высоких личностей, сделается под конец свойственным всем и каждому".[7]

Bastanza! Мы видим теперь, гул каких фактов врывается и в мировоззрение Спенсера. Мы видим, что метафизическая маниловщина Лейбница находит себе прекрасную параллель и дополнение в позитивистической маниловщине Спенсера. И Nebelkukuksheim возносит в оптимистическую расплывчатость не только презренного "рационалиста" Лейбница, но и канонизованного половиной Англии "эмпирика" Спенсера!

Джемсу, желающему доказать, что "эмпиризм" связан с бóльшим чувствованием зла, с бóльшим пессимизмом, чем "рационализм", приходится исполнять работу Данаид. Мысль сама по себе недоказуема, ибо справедливо обратное ей. Эмпиризм как таковой никогда не может почувствовать трагедии мира, он по существу оптимистичен, ибо в картине действительности, рисуемой пятью внешними чувствами, все очень просто, ясно и "эмпирично". Весь ужас, весь хаос, все зло, вся кошмарно-ночная сторона жизни - все это за пределами "пяти чувств". И если мы взглянем в историю мысли, т.е. если мы захотим проверить это положение фактами, мы увидим, что факты за нас. Пессимизм как мировоззрение, т.е. как углубленное чувствование зла и трагичности жизни, есть всецелое создание противников "эмпиризма": религии и идеалистической философии.

В дихотомической абстракции прагматизма самым высокомерным моментом является превознесение "жестких" как любителей "фактов в их первобытной нетронутости и непосредственности" и умаление "мягких" как поклонников лишь "абстрактных и вечных принципов".

Джемс понимает, что не факты как факты важны для внимательного отношения к действительности, а умение и страсть чувствовать конкретность и неповторимую индивидуальность фактически-данного.

И что ж, в этом уменье и страсти "жесткие" превосходят "мягких"?

Я думаю, еще менее, чем в пессимизме. Великий и неподкупный свидетель умения дифференцированно схватывать конкретность фактически-данного - это язык. Сравните писания "эмпиристов" и творения "рационалистов" - и сразу становится ясным, на чью сторону опускается чашка весов. Произведения Локка, Беркли, Бекона, Милля, Бэна, даже "блестящего" Юма - как холодны, как бледны, как скучны, как малокрасочны в сравнении с гениальными по языку творениями Платона, Шопенгауэра, Ницше или Соловьева. Прочтите одну после другой "автобиографию" любителя фактов Милля, которого Джемс хочет считать духовным вождем прагматизма, и "Исповедь" бл. Августина, одного из величайших представителей "мягких", - и вас до смешного поразит это глубочайшее несоответствие. Эмпирик Милль, писавший целые томы об эмпиризме, об изучении фактов, о внимательном отношении к фактически-данному, - дает отвлеченный скелет, лишенный плоти и крови, какой-то набор формулярных событий, официальное curriculum vitae, ни в одном месте не обвеянное ароматом его личности, ни в одном месте не пронизанное значительностью того, что, быть может, ему пришлось пережить.

А мистическая натура - Августин, весь стремящийся к Богу, влюбленный лишь в Абсолютное, пишущий лишь о божественном и богословском, дает потрясающие картины тех фактов, которые ему пришлось пережить, с несравненною яркостью живописует весь фактически-психологический путь своего обращения к Богу.