Как известно, Августин не раз отмечает влияние, которое на него оказал Цицерон. В “Исповеди” он особо выделяет произведение Цицерона “Гортензий”, значительно изменившее его внутренний мир.[20] У поэта и мыслителя эпохи Возрождения Петрарки мы обнаруживаем увлечение тем же Цицероном. Именно он находит неизвестные письма римского оратора и философа, после их прочтения он пишет ответное письмо великой тени. Там есть такие слова: “Я скорблю о твоей судьбе, мне стыдно за тебя, и я сожалею о твоих ошибках.” Это письмо вызвало возмущение в литературном мире: как смел Петрарка брюзжать на величайшего писателя античности. Исследователь творчества Петрарки, почувствовав близость двух личностей, добавляет от себя, что никто из негодующих судей не подумал, как тяжело достались эти слова самому автору.[21] Почему так трудно, и так близко была воспринята личность Цицерона Петраркой, не встретился ли со своим далеким прошлом и не узнал ли внутренним зрением и памятью себя самого в другой личине?!

Но самое удивительное мы находим дальше: на судьбу Петрарки оказывал влияние Августин. С его “Исповедью” поэт не расставался с юности, а в автобиографической книге “Моя тайна” именно Августина берет в качестве собеседника и наставника.[22] Что это – простые совпадения или здесь раскрывается тайна одной Индивидуальности, бывшей на земле в личинах Цицерона, Августина и Петрарки? Тем более, если мы пристальнее вглядимся в их жизни, увидим черты характера, стремления, проанализируем “болевые” точки творчества, мы получим большой материал для размышления. Быть может, в данном случае мы имеем возможность прочитать не одну, а несколько страниц в великой книге жизней одной Индивидуальности? И если человек начнет осознавать, что все его встречи и влечения не случайны, что таланты и творческие способности он приносит из прошлого и они есть результат его предшествующих трудов, он обнаружит многое, на что пока не обращает внимания.

Диоген Лаэртский рассказывал о Пифагоре следующее: “Гермес предложил ему на выбор любой дар, кроме бессмертия, а он попросил оставить ему живому и мертвому память о том, что с ним было.[23] Но что есть бессмертие, если не память о странствиях души в мирах земных и надземных, и не раскрывается ли она как дар Богов в награду за творческую смелость и дерзание ?!

М.Р. Зобова. Молчание как одна из форм познания и осмысления действительности

Существует много определений человека, и каждое из них выражает определенный аспект проблемы. Нас человек интересует как высшее существо, одаренное разумом, свободной волей и речью. Голос дан человеку для проявления своей воли и разума. Голос может быть внутренним и внешним. Внутренний голос – это беседа человека с самим собой, понимание, которое не выносится на суд слушателей и хранится в тайне. Внешний голос обычно ориентирован на собеседника с целью сообщения ему какой-либо информации.

Голос и молчание – это противоположности, образующие единство. Без молчания нельзя говорить о голосе, а без голоса о молчании. Они отражают две стороны целостного человека: внешнюю и внутреннюю. Внутренняя связана с молчанием, с внутренним миром человека. Внешняя же – с потребностью и необходимостью высказаться.

Молчание обычно рассматривается как испытание или наказание человека. Примером такого рода наказания может служить греческий миф о нимфе Эхо. Последняя была наказана Герой за излишнюю болтовню. Она сделала так, что Эхо могла произносить только окончания слов, не зная их начала. Хоть голос Эхо и был сохранен, он звучал только отзвуком чужих слов. Тем самым, хотя голос и сохранялся, но смысл произносимого был отнят.

В христианстве молчание ценилось достаточно высоко. Исихазм, одно из наиболее влиятельных направлений, возникшее в IV в. н.э., признавал, что именно молчание и отрешенность способствует очищению человеческой души необходимое для единения с Богом. На основе византийского исихазма на Руси возник институт отшельничества. Отшельник обрекает себя на добровольную изоляцию и молчание с целью постижения внутреннего смысла бытия. Некоторые из них называли себя молчальниками и добровольно накладывали на себя обет немоты. Это являлось целью достижения внутреннего прозрения и одновременно своего рода испытанием.

Как испытание молчание практиковалось и в школе Пифагора, где первой ступенью обучения было послушничество, длившееся от 2 до 5 лет. Послушники в процессе обучения должны были соблюдать абсолютное молчание, не имели права возражать и расспрашивать своих учителей. Они должны были принимать поучения с молчаливым уважением и долго размышлять над ними в одиночестве. Таким образом Пифагор стремился развить в своих учениках интуицию. В Элевсинских мистериях основной формой прозрения и наставления была “молчаливая проповедь”. Участники этих мистерий были едины в своем понимании происходящего. В этих мистериях имели место лишь отдельные литургические восклицания, но не было ничего напоминающего речь. Эта безмолвная инициация вела к обретению знания, которое не нужно, да и не возможно было обречь в слова. Участник мистерий созерцал и пассивно переживал сверхиндивидуальное; он чувствовал себя в безопасности и был счастлив, когда достигал безмолвной мудрости. Они переживали нечто большее, чем индивидуальную судьбу: они переживали судьбу органической жизни в целом как свою собственную. Однако это знание не принимало словесной формы. Если бы это случилось, то опыт переживания единства бесконечного и собственного бытия выражался бы как индивидуальный опыт.

Живое общение быстрее получает подтверждение на истинность, чем молчание, которое может привести к излишней созерцательности. Чтобы знание и убежденность стали достоянием большинства людей, необходимы воля и голос. Голос звучит тогда, когда он оживляет мысль; в противном случае это не голос, а эхо. Голос, оживленный мыслью, привлекает к себе людей, овладевает их умами, толкает их к действию (проповеди Будды, Христа и др.). Известно, что прежде чем стать просветленным, Будда несколько дней сидел в молчании под деревом. Христос же перед тем как проповедовать народу 40 дней провел в одиночестве в пустыне.

Все мудрецы и посвященные стремились найти меру в соотношении молчания и высказывания, созерцательности и активности. Чтобы обогатить речь мыслями, мудрец стремился выдержать меру молчания. У каждого человека эта мера должна быть своей, индивидуальной. Во время молчания внутренним собеседником становится “Alter Ego”, то есть “второе я”, концентрирующее в себе определенную мудрость, интуицию, научное предвидение. В “Диалогах“ Платона Сократ, как одно из действующих лиц, много говорит. Однако, о Сократе рассказывают, что во время битвы при Амфиполе он простоял в глубоком молчании, опершись на копье, в течение целого дня. Существует легенда, что знаменитый египетский Сфинкс прежде чем высказывать пророчества и загадывать загадки, молчал целое тысячелетие.

Если нарушается мера соотношения молчания и голоса, то голос может стать многословным, потерять свой смысл и предназначение, вылиться в пустую болтовню. Такую возможность предвидели уже мудрецы Древней Греции. Им принадлежат такие высказывания как: “не позволяй языку опережать разум”, “сначала подумай, а потом говори”, “говори к месту” и т.п. С древности идет традиция считать глупыми шумных и “многословных” животных и птиц (попугаи, обезьяны и пр.). Наоборот, тихие и молчаливые считались умными и мудрыми (сова, змея и др.).