Картина мира, складывающаяся в мировоззрении Нового времени, будучи нетеоцентричной, по сути оказывается и нечеловекоразмерной, ибо в ней конституируется “онтология” внеисповедального мироотношения, а значит, отсутствует то благодатное усилие и та необходимая жизненно-познавательная аскеза, которые вместе со смирением только и могут быть вознаграждены “силой жизни созерцательной”.

Взыскует этой награды сердце человеческое, в покаянной молитве ищет чистоты и света. “Вперед, вперед, душа моя! Довершай исповедь свою с верою и упованием!.. - восклицает Августин, и тут же приемлет Откровение, ибо и его ум “отверзается к уразумению Писаний” (сравн.: Лк.24:45), и продолжает, - Ты сказал да будет свет (Быт.1:3). Покайтеся, приближибося царствие небесное (Мф.3:2). Да будет свет и покайтеся. Когда смутилась в нас душа наша, тогда мы вспомнили о Тебе, Господи..., тогда тьма наша стала для нас невыносимою, и мы обратились к Тебе, и бысть свет (Быт.1:3).(Исповедь. Кн.13. Гл.12).

Великое дело - говорить о Боге, но, по словам св. Григория Богослова, - гораздо большее - очищать себя для Бога. Ведь, по учению Церкви, в вечности мы понесем наказание даже не за бесчисленные грехи наши, но за то, что в них не покаялись.

Тем самым исповедь, как вверенный нам образ “стяжания духа мирна” (преп. Серафим Саровский), перерастает в исповеданье, имеющее власть спасать тысячи душ. Само же спасение, будучи результатом причастия “святилищу вечного Божественного покоя”, т.е. наследованием Царства Небесного, всегда будет оставаться неизреченной тайной, исканию которой и посвящен подвиг веры.

Молитвенным чаянием этого венца покаянного усилия завершает блаженный Августин свою книгу: “Но кто из человек уяснит человеку эту неизъяснимую для нас тайну? Какой ангел раскроет ее пред ангелами, или кто из них даст уразуметь ее нам человекам? Тебя должны нам просить, у тебя надлежит нам искать, к тебе должно обратиться и стучать. Владыко и Господи! Только таким образом будет нам дано, только таким образом отверзится нам (Мф.7:7-11). Аминь.” (Исповедь. Кн.13. Гл.38).

Ю.М. Романенко. Метафизическое значение понятия “метанойа”

Многие слова, употребляемые в формулировке теистических догматов, имеют философское происхождение. Догмат – это попытка рационального, вербального выражения мистического религиозного опыта, стремление сделать уникальное откровение общезначимым и общедоступным. Не случайно, что догмат утверждается соборно в процессе острых столкновений мнений. Если мнение (докса) является воплощением в гносеологической форме частного умозрения, непротиворечивого самого по себе, но конфронтирующего с иными мнениями, то догма, как тип знания данного в словесной оболочке, претендует на объединение и усмирение разногласных мнений. По этой причине структура догмата принципиально антиномична для рассудка. Подобная точка зрения убедительно обоснована П.А. Флоренским в его анализе системы догматики и в критике кантовского учения об антиномиях. Не касаясь сокровенных основ, но исходя из принципиальной возможности разума и языка аутентично выразить истины веры, можно поставить теоретическую задачу историко-философской реконструкции тех ключевых понятий, которые были интегрированы в догматику и освящены в ней.

Среди многих слов, заимствованных религией из философии, фундаментальное значение имеют такие, например, как взятые в арифмологическом тождестве “единое” и “троичное”, “единосущность” и ряд других.

Одним из таких существенных понятий в религиозном лексиконе, имеющих важное значение и в теоретическом, и в практическом плане, является древнегреческое слово “метанойа”, переводимое на русский язык и понимаемое как “покаяние”. Попробуем определить его философский исток и смысловые возможности, позволившие включить этот термин в религиозный контекст.

В буквальном и традиционно принятом переводе слово “метанойа” означает “превосхождение ума” или “умопремена”. Очевидно, с формальной точки зрения данный термин сконструирован путем присоединения префикса “мета” (после, за, через и т.п.), имеющего топологическое и темпорологическое значения, к корню “нойа” (ум). Основной смысл слова может быть определен на фоне веера значений: “изменение ума”, “то, что после ума”, “следование ума” и т.д. При этом перечислении частных значений между ними могут возникнуть некоторые трения. Совершенно противоположно это слово может пониматься при употреблении корня в генетиве или объективе, что допускает префикс.

Слово “ум” (Нус) для философии не нуждается в особых рекомендациях. Как известно, “ум” был онтологизирован и почти персонифицирован в учениях Анаксагора и Аристотеля. Вероятно, в историческом становлении для ограничения абсолютизации “ума” к нему был присоединен префикс “мета”, указывая на какую-то сферу, не доступную его притязаниям. Можно предположить, что именно в таком ограниченном оформлении данное слово, вышедшее из недр античной философии, было воспринято средневековым богословием. Возможности “открытия” слова “метанойа” лежат в философии Аристотеля. Это слово как бы естественно вытекает из концептуальных установок и терминологического аппарата учения Стагирита. И хотя он не сделал последнего шага, создав лишь необходимые, но недостаточные условия, за него это сделали его средневековые наследники, философствующие теологи как на Западе (схоластика), так и на Востоке (паламизм).

Особую сложность в экзегетическом комментарии термина “метанойа” вызывают следующие моменты. Согласно Аристотелю, Ум-Перводвигатель, как Абсолют, будучи источником происхождения и движения всего сущего, сам по себе является неподвижным и единым. Самодостаточность и совершенство “Ума” заключается в его способности (энергии и энтелехии) мыслить самое себя. “Мышление мышления” – это одно из определений философии. Здесь, в первую очередь, настораживает такое противоречие: ум един, но его собственное мышление как бы раздвоено. Появляется первый формально-логический диссонанс, странный для текста “отца формальной логики”: единица равна двоице. На это противоречие неоднократно указывали историки философии, оставляя его на совести Аристотеля.