Мать Мария (1891-1945). Духовная биография и творчество

Итак, трагедию поэта–теурга Блок понимает в рамках динамического образа встречи, пронзенности золотым мечом взора Софии и его исчезновения. Именно благодаря этой метаморфозе поэт получает в свое распоряжение какие‑то демонические силы, творит, но результат его творчества сильно отличается от того, что ему открылось в первом видении, по сравнению с Софией это – какая‑то искусственная кукла; отсюда возникает острейшее желание вернуть утраченное – золотой меч, пронзавшего его взора Софии. На вопрос"отчего померк золотой меч, хлынули и смешались с этим миром лилово–синие миры, произведя хаос, соделав из жизни искусство?", Блок отвечает: из‑за того, что"были"пророками", пожелали стать"поэтами". Художник, вкусивший встречи с Софией, не может без нее больше жить, но встреча эта всегда оборачивается утратой. В этом основная трагедия художника, причина его гибели:"И когда гаснет золотой меч, протянутый прямо в сердце… чьей‑то Незримой Рукой – сквозь все многоцветные небеса и глухие воздухи миров иных, – тогда происходит смешение миров, и в глухую полночь искусства художник сходит с ума и гибнет"[318].

Блок пытается найти выход из этой трагедии. Он говорит о том, что необходим"подвиг мужественности":"Золотой меч был дан для того, чтобы разить. Подвиг мужественности должен начаться с послушания"[319]. Это мужество и послушание он понимает как верность первоначальному опыту, поиск в пустом небе"померкшего золота", для этого, как говорит Блок, необходима"духовная диэта", учеба у того"младенца", который живет в"сожженной душе". Тем не менее, в целом программа Блока по выходу из духовного тупика выглядит куда бледнее и неопределеннее, чем красочное описание творческого опыта и трагедии художника–символиста. Пассаж про"смирение" – слово явно из другого словаря, нежели блоковский – выглядит неубедительно.

Ясно, что жизнь и творчество матери Марии, символика меча–креста в ее стихах и статьях являются ответом на вопрос, поставленный Блоком, – не только об истинной любви к человеку, о чем мы говорили до сих пор, но и о любви к Богу, место которой у Блока заняла любовь к Софии. В поэме"Духов День"мать Мария тоже говорит об открывшемся ей видении меча:"И я хочу всей кровию истечь / За то, что некогда средь неба увидала. // Спустился обоюдоострый меч, / Тот, памятный, разивший сердце Девы. / И должен он не плоть людей рассечь, / Крестом вонзиться"(270). Единственным"непрелестным"мечом, не приняв который нельзя приобщиться истинной Жизни – не каким‑то"мирам иным", но Богу, – является меч, о котором Христос сказал:"Не мир пришел Я принести, но меч"(Мф. 10, 34). Это тот меч–крест, силою которого происходит рождение Христа в душе верных, и она отверзается для любви к Богу и человеку.

Начав с постановки вопроса Вл. Соловьевым и А. Блоком, мать Мария всю жизнь двигалась в сторону церковной традиции. В рамках двух заповедей любви она переосмыслила понятие Софии, ключевое для русской философии, придала ему новое звучание, которое не характерно для других религиозных мыслителей"парижской школы". Предстоит еще ответить на вопрос, насколько такое понимание согласуется со святоотеческой традицией. Мы пытались показать, что точки соприкосновения есть, однако есть и различия. У святых отцов рождение Христа в душе христианина – это не просто появление у него жертвенной любви к ближним, но приобщение к божественной жизни, которое в свою очередь, выливается в свидетельство об этой жизни и спасение других. В богословии матери Марии мы не находим прямой связи ее учения о любви к ближним с учением об обожении. Поскольку она во многом использует язык богословия синодального периода, сформировавшийся под влиянием католической духовности (отсюда выражение"подражание"Христу и Богородице), а с другой стороны – язык культуры Серебряного века, многое у нее остается непроясненным. Тем не менее, мать Мария дает новое, по сравнению с другими мыслителями парижской школы, понимание Софии, являющееся попыткой укоренения"софиологии"в практике"делания заповедей", что, если и не является окончательным разрешением"вопроса о Софии", по крайней мере, по–новому ставит его.

3. В поисках синтеза. Теория творчества монахини Марии (Скобцовой)

Мы показали, как мать Мария связывала с мистикой христианской любви такую ключевую тему русской религиозной мысли, как софиология. Но мистикой любви и"человекообщения"пронизана и эстетика матери Марии. Свои взгляды по вопросам христианской культуры, эстетики и теории творчества мать Мария развила в статьях"В поисках синтеза"(1929),"Рождение и творение"(1931) и"Истоки творчества"(1934). Рассмотрим некоторые идеи этих статей.

Прежде всего, надо отметить, что взгляды матери Марии на творчество развивались в полемике с Н. Бердяевым. Между ними были дружеские отношения: Н. Бердяев высоко ценил мать Марию, она, в свою очередь, дала приют на Лурмеле Религиозно–философской академии Бердяева. Как пишет Н. Бердяев,"он очень любил мать Марию, хотя иногда жестоко с ней спорил"[320]. Суть этих споров особенно интересна, поскольку, на первый взгляд, мать Мария во многом воплощала идеи Н. Бердяева. Особенно повлияла на нее, вероятно, книга Н. Бердяева"Смысл творчества"(1916), в которой он писал о возможности возникновения нового"монашества в миру"[321]. Такое монашество должно преодолеть видимую противоположность путей святости и гениальности."На пути творческой гениальности возможно возникновение особого, нового монашества в миру"[322]. Гениальность, противопоставляя ее таланту, Бердяев понимал как проявление цельной природы человеческого духа не в какой‑то одной области, а во всей его жизни и деятельности[323]. Понятно, что мать Мария, утверждавшая идеал целостности жизни, во многом следовала за Н. Бердяевым.

Как и Н. Бердяев, она видела одну из главных проблем современности в разрыве светской культуры и церковно–христианской традиции. В статье"В поисках синтеза", почти буквально цитируя Н. Бердяева[324], Е. Скобцова писала о трагедии разрыва культуры и Церкви в России после Петровских реформ:"Кто может себе реально представить, что св. Серафим Саровский и Пушкин были современниками?"[325] Большевистскую революцию она рассматривает в этой статье как наказание Божие за разъединение двух, так и не соединившихся, начал Богочеловечества, соответствующих человеческому свободному творчеству и христианскому подвижничеству:"Большевизм ведет борьбу с обоими разобщенными началами Богочеловечества"[326]. В этой статье Е. Скобцова категорически выступает против дальнейшего разъединения этих начал и делает вывод:"Эмпирическим заданием нашим является синтетическая культура, борьба за целостную культуру"[327]. Здесь Е. Скобцова выражает общую установку русской религиозно–философской мысли на необходимость воцерковления культуры, ее взгляды, выраженные в этой статье, не вполне оригинальны.

Однако, начиная со статьи"Рождение и творение"(1931) Е. Скобцова вступает в скрытую полемику с Н. Бердяевым, в которой постепенно формулирует свою точку зрения. Бердяев писал, что"одно время мать Мария была близка к о. Сергию Булгакову и софианскому направлению. В это время она спорила (с ним) противопоставляя идею рождения идее творения[328]. Речь, очевидно, идет о полемике с идеями, высказанными Н. Бердяевым в"Смысле творчества"[329] и других произведениях, где он противопоставляет рождению (биологическому процессу, обусловленному законами природной необходимости) – творчество. С точки зрения Бердяева, человек должен превзойти эти законы, чтобы стать истинной личностью. Н. Бердяев противопоставил род и личность:"Род и личность глубоко антагонистичны, это начала взаимоисключающие"[330], он отталкивался от материнства, предрекая наступление новой"творческой мировой эпохи", которой"присущ будет не культ вечной женственности, а культ андрогина, девы–юноши"[331].

Этому превозношению творчества над рождением и противостоит Е. Скобцова в"Рождении и творении", но сначала она обозначает в этой статье два способа миропонимания, которые"можно назвать космизмом и антропологизмом"[332]. Речь идет о двух духовных установках: о. Сергия Булгакова, для которого первичным было отношение Бог–мир (т. е. космология)[333] и Н. Бердяева, для которого в центре была человеческая личность (персонализм). Космизм, по замечанию Е. Скобцовой,"ищет целесообразности, гармонии и планомерности во всем сотворенном", им движет"вера в конечное преображение плоти","антропологизм же ищет разрешения антиномии необходимости и свободы, зачастую противопоставляет миру лицо"[334]. Космизм — усиоцентричен, его интересует природа, сущность (усия), а антропологизм — ипостасоцентричен, в его центре лицо, личность с его свободой.

Но при чем здесь проблема"рождения и творения"? Е. Скобцова замечает, что именно в рождении (первообразом которого является рождение Сына Божия от Отца)"прибывает, является, нарастает лицо"[335]. Процесс, который, по Бердяеву, является природным, согласно Е. Скобцовой, ведет к появлению нового лица. По верному замечанию С. Жабы, для Н. Бердяева человек рождается как индивид, особь, и только должен стать личностью, а для Скобцовой, всякий человек уже есть образ Божий (который может быть"затемнен", что не отменяет самого факта):"Само исконное сотворение человека по образу и подобию Божию освещает и рождение человека. Оно – священно"[336].

Е. Скобцова ясно отдает себе отчет, что человеческое рождение отличается от Божьего, но для нее важно другое – установить правильное соотношение между рождением и творчеством, и она рассматривает этот вопрос в первую очередь применительно к Богу. В самом деле, что первично – рождение Сына Божия от Отца или творение Богом мира? Ответ для Е. Скобцовой однозначен:"Акт божественного творчества есть акт бесконечно вторичный… Не в творческом акте Бога раскрывает себя христианство, а главным образом в Его акте рождения единосущной Ему Ипостаси"[337].

В отличие от В. Розанова и Н. Бердяева, которые считали, что именно Ветхий Завет освящает род и пол[338], Скобцова пишет:"Ключ к пониманию иудаизма – момент божественного творчества, момент созидания способной к единосущному размножению твари. Ключ к пониманию христианства – два акта рождения: рождение Отцом предвечного Сына и рождение Мариею Сына Давидова"[339].

Было бы наивным полагать, что накануне своего монашеского пострига Е. Скобцова написала статью ради прославления человеческого материнства и принижения творчества, тем более, что сама Е. Скобцова была человеком в высшей степени творческим. Ясно, что статья"Рождение и творение"является переходной, и главный ее пафос не в прославлении земного материнства (которое само должно быть спасено и преображено), а в выстраивании правильной иерархии, в исправлении"гностического уклона"Н. Бердяева[340]. Видение человека не как особи–индивида, а как образа Божия характерно для всего творчества Е. Скобцовой. Как заметил С. Жаба:"Душу свою мать Мария полагала не за"природных индивидуумов", а за детей Божиих, часто падших, блудных"[341].