Духовенство в Древней Вселенской Церкви
Что касается метода, по которому велось преподавание науки, то мы должны быть далеки от представлений о каком-нибудь строго систематическом изложении научных знаний, какое имеет место в наше время, в наших школах, и какое не имеет приложения к Александрийской христианской школе. В этой школе нельзя искать какого-либо закономерного, методичного как общего, так и религиозного обучения. Александрийская школа, как предназначенная, по идее лучших ее представителей, быть школой, так сказать, христианской философии, вела свое дело приблизительно так же, как оно велось и в языческих философских школах. В древности всякая официальность была изгнана из преподавания философии. Отсюда знаменитейшие учителя философии в Греции довольствовались простыми, свободными собеседованиями со своими учениками, и две знаменитейшие греческие школы именно от такого способа преподавания получили и само свое имя. Так, Академия — имя, которым, как известно, обозначалась философская школа Платона, напоминает о садах Академа, где преподавал Платон, а школа перипатетическая своим наименованием дает знание об ученых прогулках Аристотеля с учениками. Такое же преподавание философии находим и у современников Александрийской христианской школы — неоплатоников. Плотин, знаменитый представитель неоплатонизма, основывает в Риме философскую школу, но что разумеется под этой школой? Эта школа была ничем другим, как собраниями, в которых, наряду с юношами, принимали участие и зрелые мужи. На них беседовали о разных философских предметах. Содержание бесед было совершенно случайно. Здесь читались комментарии разных философов, как платонической, так и аристотелевой школы. И, вероятно, читалось также то, что было особенно замечательного в тогдашней литературе. Споры и вопросы составляли содержание бесед учителя с учениками. Только они приурочивались к известному предмету, и тем достигался некоторый порядок преподавания. Если кто из приверженцев школы вел литературную полемику с кем-либо, то каждое сочинение обоих оппонентов прочитывалось на школьных беседах. Понятно, большая часть бесед у неоплатоников наполнялась речами самого учителя Плотина, который по поводу вопросов от учеников развивал и излагал свои мысли.[532] Учителя христианские, без сомнения, оставались более или менее верными этой древней и современной им практике философских школ. Александрийская школа приблизительно держалась того же образца.[533] Преподавание в ней носило дружеский характер собеседований. Течение лекции приноравливалось к нуждам и потребностям слушателей, нередко прерывалось вопросами и ответами. Сообщаемые сведения носили характер более или менее фрагментарный, отрывочный, и единство лекций состояло лишь в том, что если они касались истин христианских, то большей частью опирались на места из Библии и истолкование ее было вообще главным предметом преподавания.[534] Школа имела свободный, открытый характер. В нее не принуждали ходить учеников; да этого и нельзя было делать, когда учениками были люди взрослые и самостоятельные. Учитель не задавал им уроков.
Из тех сведений, которые нами переданы об Александрийской школе, ясно видно, что она существенно (himmelweit) разнилась от школ новейшего и нашего времени.[535] Тем не менее это не препятствует современным ученым принимать и именовать ее древнейшей духовно-учебной школой. Эти ученые или считают ее вообще «теологической школой» (Gericke), или именуют прямо «богословской семинарией» (Lehmann). Особенно выразительно говорит о сущности и назначении этой школы третий ученый (August!), когда пишет: «Александрийское училище скорее всего было богословской семинарией или философско-богословским факультетом» (т. е. Духовной Академией). Некоторые из указанных ученых допускают, что это училище было «заведением, подготовлявшим будущих катехитов и будущих пастырей церкви к их деятельности».[536] Действительно, можно предполагать, что на скамьях этого училища сидели и учились многие из духовных лиц III и начала IV века, хотя история называет по именам таковых и не часто (Евсев., VI, 3.30; VII, 14).
Ученый Леманн (S. 113), кажется, самый новейший писатель по истории Александрийской школы, заканчивает свое исследование следующими словами: «если мы оглянемся на историю этой школы, на ее практико-теоретическую деятельность, на жизнь ее учителей и знаменитых представителей, на ее заслуги словом и пером, то должны будем согласиться, что эта школа не только в летописях церковной истории, но также и в истории педагогики и в культурной и всемирной истории занимает и всегда будет занимать выдающееся место».
Как высоко было образование пастырей церкви рассматриваемого времени — II и III веков? Все значительные церкви этого времени имели по нескольку таких пастырей, слава высокого просвещения которых дошла даже до отдаленнейших потомков. Начнем с церкви Александрийской. В числе епископов этой церкви встречаем лиц очень образованных. Такими были Иракл и Дионисий Александрийские, принадлежавшие до своего епископствования к числу преподавателей знаменитой Александрийской школы. Последний из них отличался особенной широтой воззрений, беспристрастно изучил как сочинения философов, так и еретиков, за что даже подвергался укорам со стороны лиц ограниченных; он оставил после себя много сочинений, но они дошли до нас лишь в небольшом числе.[537] Из пресвитеров александрийской церкви особенной высотой и блеском образования отличались Ориген и Пиерий. Ориген, прозванный за свое необычайное ученое трудолюбие и блестящую образованность «адамантовым», т. е. алмазным, оставил после себя 6000 сочинений, был знаменитым библиологом, экзегетом и богословом-философом. Но о нем нет надобности распространяться. Заслуги его для науки известны. Пресвитера Александрийского Пиерия Евсевий называет самым редким человеком. По словам Евсевия (VII, 32), он был известен как глубокий философ, основательный экзегет и превосходный проповедник. В честь его впоследствии в Александрии построена была церковь[538] — значит, воздвигнут своего рода монумент. Что касается Антиохийской церкви, то ее пастыри, со стороны образованности, можно сказать, конкурировали с полным успехом с пастырями церкви Александрийской. Древнейшим пастырем-писателем Антиохийской церкви был Игнатий Богоносец; Игнатий, как известно, не был глубоким мыслителем, но его сочинения зато отражают с необыкновенной яркостью дух христианства в его первоначальной чистоте. Он писал просто, но внушительно. Другой епископ антиохийской церкви Феофил был основательно знаком с философией своего времени и в качестве христианского апологета с энергией отражал нападки образованных язычников на христианское учение. В III веке особенно славился в числе епископов антиохийских известный Павел Самосатский. Это был даровитый, увлекательный проповедник. Его проповеди возбуждали необыкновенный энтузиазм в слушателях. Слушатели приходили в такое восторженное состояние от его проповедей, что вскакивали со своих мест, аплодировали и махали ему платками.[539] Павел известен как церковный песнописец, по крайней мере, мы так понимаем замечание о нем одного древнего документа, что Павел оставил прежние песнопения и ввел новые. Павел воспитан был на философии Аристотеля и известен как искуснейший диалектик. Не менее трех раз собирался собор для рассмотрения его монархианского лжеучения и только на третьем соборе пастырям церкви удалось изобличить еретичество Павла (Евсев., VII, 30). Из пресвитеров антиохийской церкви выдавались своими способностями, талантом и глубоким образованием: Дорофей, Лукиан и Малхион. Первые двое считаются основателями Антиохийской школы, и следовательно, представляли собою выдающихся мужей. Дорофей, по отзыву Евсевия (VII, 32), был человек ученейший, знакомый с Библией в еврейском подлиннике, сведущий в так называемых свободных науках (т. е. геометрии, диалектике и пр.), не чуждый греческого образования (т. е. знакомый с греческой литературой). Еще более славился Лукиан, человек очень ученый в точном смысле слова; как учитель школы, он оставил после себя множество учеников, а потому приобрел общую известность: многие гордились тем, что они учились у Лукиана, потому что это было лучшей рекомендацией серьезности их образования; Лукиан вновь издал Священное Писание Ветхого Завета на греческом языке, и его издание быстро распространилось в большей части Греческой церкви древнего времени — и до сих пор его труд очень внимательно изучается и исследуется наукой. Сообщим сведения о Малхионе. Малхион, по словам Евсевия (VII, 29), был мужем ученейшим, он был начальником софистического училища в Антиохии, обладал несокрушимой диалектикой, благодаря которой он сумел раскрыть на Антиохийском соборе, что учение Павла Самосатского было лжеучением, изобличив этого еретика. Особенно много образованных пастырей было, по свидетельству Евсевия, в Лао дикий, городе, принадлежавшем к антиохийскому церковному округу. Об Анатолии, епископе Лаодикийском, Евсевий пишет (VII, 32): «Родом он был александриец и по своей учености и эллинскому образованию, равно как и по философии, занимал первое место между известнейшими лицами. Так как он в математике, геометрии, астрономии, диалектике, философии и искусстве риторическом достиг самой высокой степени, то жители Александрии, по словам Евсевия, просили его открыть в их городе школу „на Аристотелевых началах"». И другие епископы лаодикийские, по отзыву того же Евсевия (VII, 32), славились своим образованием. Так, по его словам, Феодот Лаодикийский занимал первое место в качестве врача,[540] а Стефан Лаодикийский внушал к себе уважение своими философскими познаниями и разносторонним эллинским образованием. Церкви южного побережья Черного моря также насчитывали в числе своих пастырей немало лиц образованных. Между ними видное место занимает ученик Оригена, Григорий Чудотворец, епископ Неокесарийский. Он был известен как писатель; на его богословских сочинениях воспитались впоследствии кападокийские знаменитые отцы церкви — Василий Великий, Григорий Нисский и Григорий Богослов. В Каппадокии в III веке как пастырь образованный известен был Фирмилиан, епископ Кесарийский. От него дошло до нас очень мало письменных памятников, но во всяком случае видно, что он был человек с проницательным взглядом: он могущественно поражал рано обнаружившуюся заносчивость римских епископов. Из «понтийских» епископов почему-то с особенным воодушевлением Евсевий (VII, 32) говорит о Мелетии. Вот слова Евсевия: «Мелетий был таков, каким только можно описать человека, совершенного во всех отношениях, нельзя достойно подивиться силе его красноречия. Но, быть может, скажут, — замечает Евсевий, — что это у него от природы? Однако же, кто превзойдет его в многостороннем знании во всех других отношениях? Испытай его только один раз, и ты скажешь, что во всех словесных науках он человек самый искусный и самый ученый». Из других восточных церквей, пастырей с образованным вкусом встречаем в Палестине и Финикии. В Палестине пользовался известностью иерусалимский епископ Александр, устроивший прекрасную библиотеку в Святом Граде, которая много послужила на пользу историку Евсевию. В Финикии в III веке славился образованием Мефодий, епископ Тирский, этот строгий, но правдивый критик Оригеновых воззрений. Меньше образованных пастырей было на Западе, но все же было и там их несколько, и притом очень известных. Напомним из африканцев — Тертуллиана и Киприана, из римлян — Климента Римского, антипапу Ипполита, ревностного и плодовитого писателя, епископа Дионисия, который был замечателен удивительно точным раскрытием догмы, окончательно сформулированной в Никее, пресвитера Новациана, оставившего после себя несколько сочинений с очень зрелым взглядом на религиозные вопросы; в Галлии прославился Ириней Лионский.
Только что сделанное исчисление пастырей Церкви II и III веков показывает, что образованных пастырей было довольно в эти времена, но, без сомнения, еще больше было пастырей малообразованных и совсем простых. Из II века мы знаем очень немногих образованных пастырей. И это вполне естественно. На первых порах в христианство обращались лица простые — с незначительным образованием; из них же, конечно, выбирались и пастыри церкви. По свидетельству памятника Canones ecclesiastici, во II веке могли встречаться епископы, лишенные всякого образования: αγραμματοι. У таких высота нравственности занимала место образованности.[541]Один из самых выдающихся епископов II века — Поликрат Эфесский — считает себя очень ученым епископом потому только, что он был знаком со Священным Писанием. Поликрат с некоторым самовосхвалением говорил о себе: «Я прочитал все Священное Писание», и на этом утверждал авторитетность своего голоса по одному церковному вопросу (Евсевий, V, 24). С III века положение дела значительно улучшается. Теперь и очень образованные люди нередко переходят к церкви. Поэтому-то пастырей церкви, образованных, в III веке встречаем немало. Но и в это время между епископами небольших городов встречаем лиц, которых современник называет «весьма простыми и даже деревенщиной» (Евсев., VI, 43). Епископ Александр Команский, например, был угольщиком до времени своего посвящения.[542] Но что говорить о епископах второстепенных городов, если даже епископы столиц иногда принадлежали к малообразованному классу людей. Римского папу Зефирина современник называл «человеком невежественным (ιδιώτης) и безграмотным».[543]Другой папа III века Фабиан был из простых крестьян (Евсев., VI, 29). Папа Каллист вышел из купцов. Еще пример. Об александрийском епископе III же века Димитрии один древний коптский календарь замечает: «Димитрий был необразованный поселянин, не знавший Священного Писания».[544] Подобные лица, переходя к пастырской и церковно-учительной должности прямо от занятий предметами далеко не духовного свойства, без сомнения, не блистали богословскими знаниями.
Следовательно, говоря вообще, процент малообразованных пастырей во II веке, вероятно, брал перевес над процентом образованных, а в III веке процент тех и других пастырей, можно думать, оставался в равновесии.
II. Способы получения образования духовенством и интеллектуальное состояние его от IV до IX века
Какими правилами руководилась церковь по отношению к образованности лиц, поставляемых в духовные должности от IV до IX века, об этом, к сожалению, мы знаем очень мало. Как кажется, на этот счет не было выработано строго определенных правил. Требования, которые предъявлялись по отношению к кандидатам на священство, были очень невысоки. Довольствовались тем, чтобы будущий пастырь был грамотен, чист в вере, мог с толком читать священные книги и знал наизусть важнейшие молитвословия. Требования слишком общие. Так, собор Карфагенский 397 года требует от поставляемого в епископы, чтобы он был испытан, проэкзаменован; здесь указаны определенные вопросы, какие надлежало предлагать ищущему епископства. Испытание происходило перед посвящением. В правилах (1 и 2) указанного собора говорится: «Если хотят кого посвятить в епископы, то должно испытать его — насколько он разумен, достаточно ли он грамотен (literatus), способен ли к учительству (docibilis), то есть насколько он сведущ в Законе Божием, правильно ли понимает догматы веры». Затем в правилах следует довольно широкий список догматических материй, относительно которых он должен быть спрошен. Но из этого списка открывается, что имелось в виду узнать не степень и объем богословского ведения, а лишь то — не держится ли он какого-либо заблуждения, не держится ли он манихейской, пелагианской ереси и новацианских заблуждений. А о клириках в рассматриваемых правилах говорится только, что «ни один из них не может быть посвящен без предварительного испытания епископом» (пр. 22)[545] Мы должны помнить, что здесь, в этих правилах, речь идет лишь о духовенстве латинской церкви, да и то далеко не всей. Не больше требуется от кандидата на священство и правилами Вселенских Соборов. Во втором правиле VII Вселенского собора говорится: «Кто посвящается в епископы, тот должен в совершенстве (т. е. наизусть) знать Псалтирь, чтобы он мог поучать подчиненных ему клириков (?); также должно испытать его: умеет ли он с рассуждением, а не бегло (т. е. только зрением) лишь читать священные правила, Евангелие, Апостол и все Священное Писание и учить порученный ему народ». Последнее требование, впрочем, не нужно понимать в широком смысле: выражалось желание, чтобы он, по крайней мере, умел объяснять главнейшие истины веры, следуя закрепленному учению святых отцов (сравни Трулльск. соб. прав. 19). — Гражданское законодательство по делам церкви, именно Юстинианово, со своей стороны определяет, в чем должно состоять испытание лица, которое готовится к посвящению в епископы. Требования опять очень ограниченные. Избираемый обязывается изустно изложить истины православной веры. Затем он наизусть же должен произнести слова, читаемые при совершении Евхаристии, крещения и других таинств. От епископа требовалась известная степень образования;[546] в епископы не мог быть посвящен человек неученый, но под ученостью разумелась простая грамотность.[547] Законы Юстиниана требуют также от епископа знакомства с церковными правилами, чего требовали тоже и соборы.[548] Но под таким знакомством с правилами, конечно, разумелось не научное знание, не законоведение, а простое знание необходимых практических постановлений церковных. Позднейшие западные соборы (например, VIII века), по-видимому, узаконивают требования, подобные тем, которые выражены в законодательстве Юстиниановом, — требуют знания главнейших молитвословий, знакомства с обрядовой стороной таинств, умения разъяснить их смысл и т. п.[549] но все это не имеет большого значения.
Церковь не была притязательна по части образованности лиц, поставляемых в духовные чины, и вообще обходила этот вопрос. Но то, чего не было выражено церковным законодательством, а также гражданскими законами, регулировавшими жизнь церкви, очень достаточно было раскрыто и разъяснено знаменитыми отцами церкви того времени, в виде частных мнений, как pia desideria, — в особенности Иоанном Златоустом в его известных «Словах о священстве».[550] Эти отцы предъявляют многие и значительные требования по отношению образованности пастыря. Златоуст прямо заявляет, что никакая жизнь, как бы она ни была высока, не есть достаточное условие для поставления в пастыри церкви. Основательное знание догматов веры — вот что нужно со стороны пастыря, кроме высоконравственной жизни.[551] С этим знанием, по Златоусту, необходимо должно соединяться искусство красноречия у пастыря, потому что пастырь в слове, словом и через слово совершает свое служение. Златоуст рассуждает: «Врачи телесные изобретают и употребляют известного рода лекарства, различные снадобья, они предписывают различного рода диету для больных. Для души же, с которой имеет дело пастырь, ничего подобного нельзя придумать. Но остается для нее одно средство, один способ лечения — учение словом. Это вместо лекарства, это вместо огня и вместо железа. Есть ли надобность отсекать или прижигать — необходимо должно прибегать к слову. Если оно нисколько не подействует, то все прочее остается недействительным. Если бы кто, какой пастырь, имел бы меч духовный и щит веры такие, что мог бы производить чудеса, тот не имел бы надобности в помощи слова, или лучше оно и тогда не бесполезно, даже весьма необходимо. Ибо и ап. Павел действовал словом, хотя повсюду прославляем был за чудеса. И все апостолы ни по какой иной причине препоручили Стефану и его сотрудникам попечение о вдовицах, а именно потому, чтобы сами могли беспрепятственно заниматься служением слова» (Деян. 6, 4). Итак, замечает Златоуст, священник (епископ) обязан употреблять все меры к тому, чтобы приобрести силу слова.[552] В особенности, по Златоусту, пастырю нужно быть очень искусным в красноречии в том случае, когда ему приходится поучать с церковной кафедры людей с изысканным вкусом, людей, ищущих глубины и новизны в раскрытии предмета. Златоуст замечает, что образованное общество было очень взыскательно в отношении к проповеднику; он пишет: «Если бы случилось кому-либо из проповедников прибавить к своему слову небольшую часть из чужих трудов, то он большим подвергается укоризнам, нежели похитители чужого имения. Да что я говорю о чужих трудах? Проповедник не может пользоваться часто даже теми мыслями, какие изложены ранее им самим, и потому искусство слова у нас становится гораздо более необходимым, нежели у софистов». Златоуст дает совет, чтобы пастырь и самый искусный в красноречии ни на минуту не оставлял своей способности без усовершенствования. Вот его совет: «Кто обладает великою силою слова, даже и тот не освобождается от непрестанной заботливости об усовершении. Так как сила слова не природою дается, но приобретается образованием, то хотя бы кто довел ее до высшей степени совершенства, и тогда он может потерять ее, если постоянным и прилежным занятием не будет развивать этой силы».[553]
Некоторые лица из духовенства во времена Златоуста говорили: к чему приобретать дар красноречия, когда сам Апостол Павел называет себя невеждою, и притом об этом пишет к коринфянам, которые славились и хвалились красноречием? Златоуст со всей энергией опровергает тех, кто вследствие такого основания охлаждали в себе ревность к приобретению церковно-ораторской способности. Он находит, что подобные лица вовсе не понимают Апостола, «они хвалят такое невежество, от которого Павел столько был далек, сколько не был далек никакой другой человек, живущий под небесами». Апостол, как никакой другой человек, разъясняет Златоуст, умел защищать истинное учение словом, значит, не был невеждой; он был невеждой только в отношении к изысканной и утонченной витиеватости языческих писателей. А что Апостол силен был в слове, на это приводит Златоуст многие доказательства, в укор возражавшим. «Скажи мне, — пишет Златоуст, — каким образом он переспорил иудеев, живущих в Дамаске! Каким образом взял верх над эллинистами? Не потому ли, что сильно побеждал словом? И никто не может сказать, что ему удивлялся народ, по молве об его чудесах, нет, в это время он еще не начинал творить чудес: он побеждал единственно словом своим. Член Ареопага, житель суевернейшего города, не за одно ли проповедание Павла сделался его последователем? А что было в Солуне, Коринфе, в Эфесе и самом Риме? Не целые ли дни и ночи кряду были проводимы им в истолковании Писаний? Что еще сказать о состязании с эпикурейцами и стоиками (Деян. 17, 18)? И так очевидно, что если и прежде чудес и при чудесах Павел расточал обильно слово свое, то неужели осмелимся называть невеждой того, кто беседой и проповедью своей приобрел себе великую славу. Почему ликаонцы приняли его за Меркурия? Что Павла и Варнаву сочли за богов, причиной этому чудеса, но что Павла приняли именно за Меркурия, причиной этому не чудеса, а слово» (Деян 14, 12). Златоуст далее спрашивает: «Почему во всей вселенной имя Павла наиболее обращается в устах всех?» И отвечает: «Не за превосходство ли его посланий, которыми он приносил пользу верным не только в то время жившим, но и приносит ее существовавшим с того времени до нынешнего дня и имеющим после существовать?» Святой отец энергично пишет: «Многие (из пастырей) и погибли, и сделались менее ревностными к истинному учению», вследствие того, что вообразили, будто Павел хвалился действительным невежеством, и решили быть невеждами. После этих рассуждении Златоуст спрашивает у этих действительных невежд в духовенстве: «Каким образом кто-либо, оставаясь невеждою, будет обличать противников веры и заградит им уста? Да и какая нужда заниматься чтением и литературой, если потребно лишь невежество? Все это, — что говорили невежды в духовенстве в свое оправдание, — все это, — замечает Златоуст, — только один вымысел, предлог, пустое извинение лености»[554] со стороны их. Отсюда видно, как многого требовал Златоуст от пастыря по части образования. Другой великий святитель того времени Григорий Богослов также решительно требовал многостороннего образования со стороны пастыря. Григорий находит, что пастырю весьма прилично знать философию, как и другие человеческие науки, не говоря уже о науках богословских. Григорий, например, пишет: «Предстоятелю совершенно необходимо быть вместе и простым, и сколько можно более многосторонним и разнообразным для приличного со всяким беседе. Ибо одни, будучи по способностям младенцы, требуют самых простых первоначальных уроков, а другие имеют нужду в премудрости, желаемой совершенными» (1 Кор. 2, б).[555] В частности, богослов должен иметь отчетливое понятие: о мире, о материи, душе, разумных существах и проч. Подобно Златоусту, Григорий Богослов твердо боролся против предрассудка, который, кажется, был очень силен между духовенством, именно, что будто нет надобности в учености для пастыря, когда сами апостолы, не отличаясь ученостью, однако же, силою духа победили мир. В опровержение этого предрассудка Григорий замечал: апостолы находились под особенным действием благодати, а пастыри церкви действуют среди обыкновенных условий и обыкновенными способами, а потому должны обладать образованием как наилучшим средством действовать на паству.[556] Григорий в похвальном слове Василию Великому прямо объявляет, что подобного мнения держатся лишь невежды, желающие оправдать свое невежество. Он говорит: «Не должно унижать образование, как рассуждают об этом некоторые, напротив, надобно признать глупыми и невежественными тех, кто, держась такого мнения, желал бы всех видеть подобными себе, чтобы в общем недостатке скрыть свой собственный недостаток и избежать обличения в невежестве».[557]
Таким рисовался идеал пастыря в умах лучших, просвещеннейших отцов церкви. Имели ли пастыри того времени способы и средства поднять себя на тот уровень образования, какого желали более передовые святители?
Отвечая на этот вопрос, следует прежде всего заметить, что церковь, или, если угодно, иерархия, в рассматриваемое время не принимала на себя попечения об учреждении каких-либо училищ для подготовки юношества к прохождению духовным должностей. Это зависило от многих причин. Во-первых, эпоха первых трех веков не знала никаких духовно-учебных заведений, обходилась без них. Это было, так сказать, прецедентом. Далее, с VI века развивается и утверждается в церкви монашество, которое по самой идее[558] не имело побуждений благоприятствовать школьному делу. А так как в IV веке из монахов даже стали выбирать епископов, то заботы о научном развитии духовенства отступили в церкви на задний план. Климент Александрийский в III веке рассуждал: «Если бы кто-либо предложил гностику (т. е. христианскому ученому: τώ γνωστικώ) сделать выбор между познанием Бога и вечным блаженством (την σωτηριαν την αιωνιον), допуская, что одно с другим несовместно (а это, конечно, неправда), то гностик, без сомнения, избрал бы познание»[559] (т. е. науку), а с тем отказался бы от блаженства. Мысль замечательная! Но с IV века едва ли кто решился бы повторить подобную мысль: она противоречила духу времени (нечто подобное говорили радикальные ариане, но ариане — плохой пример). Не о науке, и не о школах были тогда думы... Наконец, нужно сказать, что наука и школы сделались подозрительными: из существовавших школ слишком много вышло ариан и несториан. Поэтому попечения церкви о школах были не в интересах того времени.
Но, однако, где же училось тогдашнее духовенство? За отсутствием церковной инициативы, на помощь духовенству явились частные лица из просвещенных христиан, которые и открывали школы, какие пришлось и какие могли.
Сообщим сведения об этих школах. Само собою разумеется, таких школ было очень мало.